ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ЛАНОВОГО

Галина СЕДЫХ

Этот эксклюзивный материал готовился для книги «Я и моя мама», в 2009 году. Среди воспоминаний многих известных людей было и это – Василия Ланового.
Народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, кавалер ордена Мужества, Герой Труда РФ, сыгравший в 123 картинах, всю свою жизнь посвятил служению театру им. Вахтангова. Советский народ навсегда полюбил актера за его капитана Грея в «Алых парусах», за Павку Корчагина в «Как закалялась сталь», за красавца офицера Вронского в «Анне Карениной», за Анатоля Курагина в «Войне и мире», за Ивана Варавву в «Офицерах»… Полюбили и нынешние российские зрители замечательные киноработы мастера. Василий Семенович с нежностью, теплотой и любовью рассказывает о своей маме:

— «…Летят за днями дни, и каждый день уносит частичку бытия…», —
Александр Сергеевич в этом смысле всегда, пожалуй, как никто, но, может, кроме Льва Николаевича Толстого, чувствовал ход времени. Потрясающе! И вот нам, особенно людям театра, кино, литературы, иногда тоже удается заметить этот беспощадный, благотворный и страшный одновременно, ход времени. И, когда наступает определенный возраст, а мне уже скоро 75 лет, я мысленно возвращаюсь к тому поколению, которому принадлежит моя мама, мои родители, и удивляюсь, ЧТО им суждено было вынести на своем веку! Каким рядом гигантских событий оделила их судьба и вот эти десятилетия!
Недавно, выступая в одном из сибирских городов перед ветеранами, вдруг увидел поднятую, как в школе, руку женщины 80-85 лет, сидящей в первом в ряду. Вся в орденах, небольшого росточка, она вышла на сцену и сказала: «Тут много ветеранов сидит, и вот передайте патриарху Алексию: — наше поколение, перенесшее то, что ни одному другому поколению не могло даже присниться, надобно назвать святым». Зал встал, долго аплодировал. Помню, я тогда подумал: батюшки мои, ЧТО же им выпало! И вот один человек из этого великого поколения — моя мама. И отец тоже. Потому что ни в одной пьесе, ни в одном кинематографе не сочинишь того, что выпало на их долю…
Мои родители — крестьяне, занимались сельским хозяйством в селе Стрымба, Кодымского района, Одесской области. Это между Винницей и Одессой. Их деды и прадеды всю жизнь занимались земледелием, животноводством. Маму звали Галина Ивановна, но в селе ее ласково называли по-другому — Гафуня. На украинский лад. Когда я родился в 1934 году, в это время разразился невероятный голод по всей стране (а не только на Украине), поэтому, спасаясь от него, отец уехал в Москву. Поступил на химический завод, а потом вызвал к себе маму, которая тоже стала там работать. Рассказывали, как они долго мечтали о железной кровати. Наконец, купили ее, но завод такой гадкий и так рядом, что в этом бараке, где они жили, это железо через два месяца все сгнило, заржавело от химии. Вот на таком предприятии работали мои отец и мать.
А была еще такая история. 20 июня 1941 года мать отправила нас, трех своих детей, на Украину. В гости к деду Ивану и бабе Наталье. Через месяц она должна была приехать за нами, отдохнуть сама, а затем уже вместе выехать в Москву. Под присмотром проводника, мы (старшей сестре 10 лет, младшей — 4, мне — 7) покатили в поезде на Украину. 22 июня 1941 года, в 4 часа утра, уже светало, мы сошли на своей станции Абомеликово и увидели над всей местностью сотни полторы самолетов, которые летели бомбить Одессу. Так для нас началась война. Мама, Гафуня, не приехала за нами ни через месяц, ни через год, ни через 2, ни через 3. Ведь только 10 апреля 1944 года была освобождена Одесса, а до нашей свободы оставалось еще недели две. Она рассказывала, что, только когда услышала по радио о взятии крупной станции Котовск и Кодыма, тогда это и стало для нее знаком ехать за нами.
Но дело в том, что 22 июня, в день начала войны, весь их цех — 72 человека, начали вручную разливать «жидкость Молотова», жуткую химическую смесь, в противотанковые бутылки. Вручную, пока в соседнем цехе восстанавливали автомат. Короче говоря, через пять дней, из этих 72-х человек, ни один не вышел на работу. Они лежали уже с полной атрофированностью нервных окончаний рук и ног. Все! Через неделю их поездом отправили на Кавказ, в Пятигорск и Кисловодск, где они пробыли года полтора-два. Совершенно в таком состоянии. Некоторым немножко помогло, некоторым так и нет. Мама до конца жизни осталась инвалидом I группы. Она с трудом передвигалась, у нее не поднималась стопа. А отец инвалид II группы. Это вот первые признаки того удара, который был нанесен конкретно в моем случае их поколению.
Забегая вперед, хочу сказать, когда мы вернулись из Украины в Москву, я очень хорошо помню: внизу, на первом этаже стоял титан для горячей воды на весь наш дом, и мама была командир этого титана. Она все время следила, чтобы вода в нем была всегда горячая. До конца жизни моя мама осталась инвалидом. Ходила с трудом, но, несмотря ни на что, была поразительно светлым человеком. Какой-то вот такой, знаете, первозданной, христианской веры в светлое. Именно такими удивительными качествами восхищает это поколение. Когда она услышала, как я уже говорил выше, что освободили Котовск и Кодыму, а они рядом с нашим селом Стрымба, то стала топать за пропуском. Ведь там война еще шла, 44 год, обязательно нужен был пропуск. Мама получила эту драгоценную бумагу! Отец проводил ее до поезда, она села и поехала. По дороге ей пришлось сделать 16 пересадок! 16! Она говорила, что в поезд солдаты иногда просто на руках ее вносили и выносили. Ведь она с палками ходила, а чтобы влезть в вагон… Причем, я очень хорошо помню, когда мы возвращались в конце августа обратно домой, то справа и слева, начиная от Винницы до Москвы, лежали паровозы, вагоны, танки, грузы. Чудовищный был вид. И, тем не менее, мама сама как танк шла к цели — довезти детей до дома.
На Украине, дед сразу приобщил меня к работе. Дал лошадь. Я и еще один хлопчик пасли колхозные стада. Колхоз не распускали. Мы получили инвентарь лошадиный, и вот как сказал мой дед: «С голою сракою, колы научишься издыти, то графом будешь». И когда он посмотрел потом, позже, фильм «Анна Каренина», на слова односельчан: «Як твой внук гарно издив!», ответил: «Вот колы б я его не научил с голою сракою издыть, так бы он не издив». Это была история такая, из которой слов не выкинешь, как из песни. Дед меня заставлял работать. Потом, весной, когда лен сеяли, надо было воробьев гонять, потому что они семена склевывали. И вот я уходил туда, на долыну спасать этот участок со льном. Однажды слышу: «Васыль!». «Чего?». «Мамка приихала!». «Нэ бреши!». «Ей-Богу, присией-Богу!» — старшая сестра кричит. Клянусь, значит. Я сбросил ночную такую куртку, для тепла давали, и чесанул на станцию Абомеликово. Обгоняю младшую сестру, затем старшую, вижу, весь колхоз вышел встречать: Галю приихала. И я бегу, бегу, а навстречу едет мужик на двух волах, сзади арба. А на арбе сидит какая-то черная, худющая женщина, так пронзительно смотрит на меня. Я пробежал мимо, не узнал ее, ведь 3,5 года прошло. Не узнал! Тогда Дмитро, который этих волов гнал, говорит: « Василь, так это же твоя мамка». И туда меня к ней забросил. Я просто думаю: СКОЛЬКО ей пришлось за эти 3,5 года пережить; сколько ей пришлось о нас думать; о том, что — там, как — там; зная, что по отцовской линии другая бабушка уже умерла, и дед другой тоже умер. Эти — по материнской линии. С одной стороны, чуть ли не фантастический детектив, с другой, простая, военная, жестко-правдивая история.
Но, как сказано у Николая Михайловича Карамзина, дети войн взрослеют во сто крат быстрее. Так оно и получилось, потому что мы видели все: и ужасы, и казни, и виселицы, и расстрелы. А Винница была полна партизанами, там взрывали железнодорожные пути. В соседних колхозах начинали немцы свирепствовать, особенно румыны. В нашем селе тоже были немцы и румыны. Больше того, у нас стоял толстый такой немец, майор, и он каждый раз смотрел карточку со своими тремя детьми, рыдал, и подарки нам все делал, мы же маленькие были. Среди прочего он подарил мне ремень. И с этим ремнем была потрясающая история. Ремень красивый такой, офицерский. Ну, 7 лет хлопцу, игрушка же! Я ходил и гордился. Однажды ехала легковая машина, остановилась, фашист: «Отдай пояс». «Мне подарили». «Отдай!». «Нет». Он взял автомат и над моей головой прогремели две очереди. Ну, я подошел, отдал, долго заикался потом, да как, страшное дело! И еще помню, когда вот мама приехала, она побыла там месяца полтора в этой Стрымбе, все село ходило, люди помогали. Какие-то колдуньи, цыгане мгновенно нашлись, чтобы лечить. А она сидела худющая, с огромными такими глазами, с черными волосами. Красивая необычно была. Потом мы поехали в Москву. Сейчас это часов 18, а мы ехали 5 суток. Я помню, как мы остановились в Киеве, и нас в обязательном порядке повезли в санпропускник. Нашу всю одежду парили, чтобы вшей, тифа не было. Я так же очень хорошо помню Крещатик, весь разрушенный, в дупель, в дым разбомбленный. К слову, мы ехали в телячьем вагоне, такой товарняк шел, и вот на остановках горячую воду набирали, бегали в туалет. А так как мама не могла ходить, тогда какие-то женщины, закрывая ее от других полотенцем, помогали ей… Это была совсем другая жизнь, были в людях душа и сострадание, не то, что сегодня. Военные дети взрослеют стремительно.
Когда мы приехали домой, нас, разумеется, тут же отправили в школу, а мама продолжала работать какое-то время. Потом, перестала. Но каждый год она ходила на ВТЭК, проверяли там, не стало ли ей лучше. Каждый год мучили! Тем не менее, организовали такую хохлацкую общину, я очень хорошо помню, как все украинцы собирались у нас (у нас была большая комната), и пели. Замечательно, красиво пели. И мама пела. Отец говорил: «Галя, ты иди горой, а я пийду низом». У меня даже есть запись, где они поют. И это, очевидно, перешло мне. Почему я так люблю петь, люблю музыку очень, слух сохранился?! Потому что украинские такие просторы, они, конечно, предрасполагают к этому. Мама пела совершенно грандиозно, при всех муках, трагедиях, все же радостно, легко, с какой-то внутренней такой цельностью, с такой христианской верой в свет. Поразительно! Причем, свет и уверование, помогли ей дожить до 76 лет, несмотря на эти ноги, на эти мучительные боли. Это необъяснимо.
Я всегда говорю: перестань угрюмничать — плохо для здоровья. Грех угрюмым быть. Мама была в этом смысле поразительно светлым человеком. Думаю, ей это во многом помогало. Убежден, что если считать культуру человеческой души возможностью предчувствовать, как твое слово отзовется на другом человеке, то она была интеллигентом высшей меры. Потому что всегда удивлялся, откуда в ней это, ведь они вдвоем с отцом окончили 3 класса! Например, она говорила: «Так нельзя, Вася, а что может подумать этот человек о тебе?! Так нельзя». И каким-то образом предвидела все эти вещи. Высшая интеллигентная черта, которая присуща человеку, предвидение как твое слово отзовется в другом. В ней это было в высшей мере.
Как она любила ходить на мои спектакли! Когда я окончил школу с золотой медалью, какой у нее был праздник! Когда я окончил институт и получил со всеми высшую аттестацию, она была счастлива. Сразу после 10-го класса, меня пригласили сниматься в кинофильме «Аттестат зрелости». Это был 53-й год. Я был в самодеятельности Дворца культуры автозавода им. Лихачева. Сергей Львович Штейн — мой первый педагог. К слову, из нашей самодеятельности вышли: Вера Кузьминична Васильева из театра Сатиры, Шмыга Татьяна, из оперетты, Игорь Таланкин, режиссер, актеры Володя Земляникин и Валера Носик. Это была потрясающая самодеятельность! Когда мама приезжала смотреть спектакли, где мы играли, она была счастлива. Потом она приезжала в театральный вуз, садилась и этот момент, наверное, была самым гордым человеком. А картина «Аттестат зрелости» имела оглушительный успех. На 3-м курсе я учился, вышел фильм Павка Корчагин. Но, когда я был взят в театр им. Вахтангова, она говорила: «Ну, мий Василь дае, вот дае!».
Она гордилась. Когда выходила очередная картина, то она садилась во дворе и собирала «урожай», собирала плоды восторга. Счастлива была, довольна совершенно невероятно. Однажды, очень смешная история произошла. Выдвинули меня на Государственную премию, за какую-то картину, не помню за какую-то роль. И не дали, сказали, что Михаил Иванович Царев из Малого театра выступил против моего награждения. Она жутко расстроилась и сказала: «Бачишь, не зря, Василь, ему Бог очи попутав». Это была фантастика, я так хохотал! Но самое смешное, буквально через год получил Ленинскую премию за 20 серий «Великой Отечественной», которую озвучивал. Тогда я говорю: «Мама, видишь, если бы мне дали Государственную премию, я бы Ленинскую не получил, ибо должно пройти 5 лет между этими наградами». Она говорит: «То я зря его лягала». Это по-украински звучит совершенно уникально. Ленинская премия — была наивысшая премия. 5 раз выдвигали Райкина на нее — не получал. Короче, мама была довольна, а в театре были довольны не все. Не все. Сразу стало ясно, кто есть кто.
Я только знаю, что когда имя Ланового стало известно в кинематографических кругах, мама была счастливейшим человеком, мне кажется, что ей судьба воздала должное за все ее муки. Она была счастлива, гордилась сыном, и, надо сказать, являла собою потрясающие качества извечной христианской доброты, благорасположения, умения понимать, как отзовется слово ее на любом человеке, о котором она говорит. Вот эти тончайшие вещи — главный показатель интеллигентности человека в ней было выявлено гениально, на 100 процентов. И это, конечно, дорогого, и дорогого стоит. Надо сказать, что жизнь и дальше продолжала испытывать ее. Отец ушел раньше ее ухода. Внук утонул, Вася Лановой, сын старшей сестры. Она страшно переживала. Была счастлива, когда у меня появились два сына. Она просто опять ходила гордая, нос, задрав под небеса, что было действительно ей свойственно. Мама была талантливый человек в жизни, добрый, благорасположенный, как все по-настоящему русское.
Этим хотел бы и закончить…