Детский салют Ножкина победе

detstvo3продолжение интервью “А МНЕ Б ДО РОДИНЫ ДОТРОНУТЬСЯ РУКОЙ”
КАК ТОПИЛАСЬ “БУРЖУЙКА”
В войну на мне дом держался (ему было 4-8лет – Г.С.). Потому что брат с 13 лет на работе, отец с первых дней войны на фронте, под Ржевом пропал без вести, и вернулся после Дахау и Бухенвальда, куда попал раненым, весь больной. Мать в две смены медсестрой в госпитале работала. Яузская больница сразу стала военным объектом, поэтому на проходных стояли часовые. Мы, мальчишки через забор проникали на территорию, хотя нас часовые пропускали, но мы принципиально не ходили (смеется – Г.С.), зачем обходить лишних 100метров, когда раз-раз, с 3-х метровой высоты спрыгнул через забор, и ты на месте. Так вот, моей обязанностью было: отстоять очередь за хлебом, за мукой, отоварить по карточкам продукты, сходить за керосином. Нас никто специально не воспитывал, нас воспитывала жизнь, необходимость. Надо было ещё проникнуть на дровяной склад, что на территории госпиталя находился, и набрать полешек, дощечек, чтобы печь протопить. Я с тех пор очень уважаю березу, ибо березовой корой можно было быстро растопить «буржуйку». Кора загоралась, и даже сырые дрова охватывало пламя, а затем шёл уголёк. Это я запомнил с детства. Мало того, корпусов в госпитале много, поэтому была большая котельная, где было много дров, угля. Но если ты думаешь, что пришёл с ведром, набрал угля и вылез через дыру в заборе – ничего подобного. На лошади вывозили шлак (перегоревший уголь) на задний двор, на свалку. Мы, стайка мальчишек, стояли и ждали, чтобы он остыл, ведь там ещё вспыхивали огоньки.  Брат мне сделал маленькое ведерко и кочережку для этого. Уголь не весь сгорал, так как в огромной печи, по уголкам, застрехам он оставался не тронутым огнём. Его же не будут отдельно вынимать, поэтому выгребали всё. И вот эти блестящие, несгоревшие угольки мы выдёргивали, и в ведерочко. Половиночку наберешь – день тепла, а повезёт, так целое. Вот тебе, пожалуйста, доход: пришёл, дрова растопил, прогорели они, тогда шлак этот совочком накидал, что означало много часов тепла. Мои приходят: хлеб есть, карточки отоварены — продукты какие-то тоже на столе, самовар кипит, и тепло. Кроме этого, квартира коммунальная, значит каждая комната (семья) по неделе убирала всю квартиру. Когда подходила наша очередь, в основном убирал я. Только два ведра, один кран, кухня общая, а жильцов у нас было человек 20. Представляешь, сколько мусора?! Полное ведро не унесу, значит по половине. Сколько раз сходить?! Вот такой фитнес. Прыгать через заборы, выносить мусор, стоять в очередях – это всё вместо физкультуры. Закваска такая настоящая формировалась, она осталась до сих пор. Не говоря о том, что какое-то удивительное время было: всё успевали, и учиться, и играть, и по дому всё сделать. Уборка само собой, но ещё и пилить, колоть дрова, осенью с матерью шинковали капусту. 10 мешков картошки, бочку капусты, ещё кое-какие продукты на зиму запасали, меняя в деревне на вещи. Глядишь – перезимовали…

detstvo1Язык и история, остальноё всё – практика жизни. Рядом хорошие люди – в тебе проявляются лучшие качества, а если рядом, как сейчас, куча всяких либералов-дерьмократов пятой колонны,  особенно когда их видят по телевидению, то пробуждается худшее, ибо формируется человек по образу и подобию. Так и в Библии сказано. Мы видели героев разных: Чапаева, челюскинцев, Чкалова, научные достижения, спортивные победы – всё это работало на страну, на сознание каждого. В военное время все трудности преодолевали, мы всегда верили в Победу. Тем более я выступать начал с 5-ти лет. Новогодний вечер с 1941 на 1942 год. В госпитале устроили ёлки для раненых, детей собрали, и кто во что горазд, выступал. А на елках были только картонные игрушки, стеклянных тогда не было. Я был такой живой мальчишка, поэтому стихи читал, песни там какие-то пел. Не помню какие, но много пел. Потому что в семьях пели, и не спьяну, просто был энергетический обмен – подпитывали друг друга. Летом, на все каникулы, отправляли меня в деревню, «на откорм». Женщины, с 4-х часов утра и до первой звезды вкалывали, а потом, кто-то говорил: Маня, пойдём на пятачок, попоём. Шли и пели. Так отдыхали, подпитывали друг друга энергией. Я потом ездил по свету, ну никто в мире так не работал, как эти потрясающие русские женщины!
БОМБЁЖКА ВО ВРЕМЯ КИНО
Первая бомбёжка знаешь, когда у меня была?! На 6-7 день начала войны, причём не в Москве.
— А, где? – от удивления вклинилась я в монолог Ножкина…
— Вот слушай. Такая простая семья, мать – операционная сестра, работала с известным профессором Преображенским. Тётка моя тоже старшая медсестра, только по физиотерапии, лет 50 там работала, была депутатом Моссовета, очень активная и специалист первоклассный. Мы имели возможность поехать в санаторий, тогда за копейки, почти бесплатно. Я, брат и тёткиных   два сына. Это был курорт «Краинка», на границе Тульской и Калужской областей, где 3 сероводородных источника, аналогов которым в мире нет. До сих пор помню такой тухленький запах сероводорода, но лечение было эффективным. И вечером, самым увлекательным было кино. Самое моё чёткое детское воспоминание – это санаторий, река Протва и кино. После ужина, с 8 часов начиналось чудо. Ракушка, перед ней в землю врыты на пеньках лавочки, спереди какая-то простынь – экран, проход, я сидел справа, с краю, возле этого прохода, потому, что рядом стояла кинопередвижка. Часть заканчивалась, и пока меняли на следующую бобину, в перерыве шло обсуждение, затем снова оживал экран. Не помню какая, но шла картина военная, там сражались, копья, стрелы летели, мечи звенели, кони ржали, захватывающее зрелище. И вдруг я услышал какой-то гул, то ли машина куда-то подъехала, то ли что. Да нет, звук вроде самолет летит, но в кино не было кадров с самолётами.  Оказалось, это военные немецкие самолёты летели бомбить Тулу. 9 часов вечера, огни, сидит куча народу беззащитного, они, пролетая, походя, кинули несколько бомб по санаторию и полетели дальше. Это первая встреча с войной. Почему я это запомнил чётко всё, запечатлелось прямо. Бомбы попали не впрямую, там, где мы сидели, а справа от сцены и сзади. Потом говорили, что были раненые, и даже убитые. Уже не до кино, скорее в номер. А куда бежать, вечер. Только рассвело, схватили сумки, чемоданы и на вокзал, а там уже тьма народу, паника, все лезут в поезда. Короче, не знаю каким образом, но мы, стиснутые со всех сторон, 60 км до Тулы ехали 2 дня. У маминой тётки, она там жила, у неё остановились, и несколько дней ждали, как нам добраться до Москвы. Тёти Танин муж, дядя Лёша, он был химик и работал в секретном «ящике», только потом стало известно, что они занимались топливом для ракет, в т.ч. для «Катюш». У него была командировка, и он, под это дело  какой-то уголок в вагоне нам нашёл. Таким образом, дядя Лёша нас вытащил из Тулы, я ему за это очень благодарен. Приехали домой, отца уже не было, он ушёл на фронт, мать сразу на работу, а мы с братом пытались как-то налаживать жизнь. Немцы под Москвой, паника, бомбёжки…
— Неужели ребёнку не страшно было? – спрашиваю, почти с болью.
— Вроде бы страшно, но интересно же. Все лезут на крыши, зажигалки тушить. Брат 13-летний со всеми туда, а я, что?! Тоже за ним. 41-42 годы особенно помню зажигалки. Рядом песок, ибо нельзя водой тушить, багор и клещи такие большие, они выше меня были. Я старался схватить их, но нас пацанов, гнали в шею, чтобы под ногами не путались. Тем не менее, на крыше мы были. Зажигалками просто засыпали, а это больничный корпус, огромный. Страшно. Я помню очень хорошо фантастический, какой-то завораживающий, термитный цвет, нереально белый. Жуткий, но притягивающий. Ужас, но от которого глаз не оторвать. Сирены воют, люди пытаются тушить.… А, с августа стали прятаться в метро от бомбёжек. Куда? На Курский вокзал. А туда идти — в  гору, охренеть можно, до половины горы дойдёшь – уже отбой, назад. Вниз спустились, а спускаться страшно было, пока не привык, снова сирена тревоги. Ещё я запомнил (это детское восприятие) какой-то запах метро был, то ли смазка, то ли машинное масло, после войны я лет 5 не мог спокойно в метро ездить, скорее пробежать вестибюль, и на улицу. Мы несколько раз сходили в метро, потом не стали. Бабка моя говорит маме: «Кланя, запомни, немцу в Москве не бывать, Господь не допустит, его погонят скоро, ещё месячишко потерпеть, и всё. Ты детей спрячь днём». А почему спрячь? Без родителей детишки маленькие бегали, родители на работе, на фронте у них, беспризорники. Их собирали и отправляли  в другие города, чтобы спасти. Берегли детей, ведь бомбёжки. Недалеко сарай стоял, и мы днём в этом сарайчике отсиживались. Только начинало темнеть, мы выходили – опять свобода. Недели 3 так было. Немцев отогнали от Москвы, и началась жизнь, напряжённая, с колоссальными проблемами, но она интересная, осознанная была. Мы жили этой взрослой жизнью.
— А вы взрослели мгновенно, дети войны…
— Да, мгновенно, потому что к нам были требования жизненные, такие, как к любому взрослому. Я мог, допустим, не сделать что-то, из порученных мне обязанностей, меня бы даже не ругали, я сам бы просто со стыда сгорел, и ещё имело огромное значение, что люди скажут во дворе. Огромное воспитательное значение! Ты же часть общества. С детства привыкал, что я не просто сам по себе, а часть общества, которому должны соответствовать и беречь его. Это было на подсознательном уровне, воспитывали нас обстоятельства. Были и салюты детские, о которых никто никогда не говорил.
— Как, салюты детские? – впадаю, чуть ли не в ступор от удивления.
—   Вот я тебе скажу. Салюты начались с 43 года. Я же тебе недавно говорил по телефону, что в Ржев приехал товарищ Сталин, и 5 августа, в деревне Хорошово, на окраине Ржева, в маленьком домике подписал Указ о салютах, в честь освобождения важных стратегических городов. Ещё я прекрасно помню: хоть окна и заклеены, но где-то выходишь на улицу (спать, есть, тут тревога, график  был в зависимости от обстановки). Недалеко от нас шарахнула бомба, так называемая торпеда, оказалось потом чуть ли не 2 тонны, таких на Москву несколько штук было сброшено. «Наша» была сброшена на Овчинниковскую набережную (они жили в Центре, в Замоскворечье), меня сбросило с постели, дверь сорвало, по потолку трещины. Это какая силища была! Целый квартал снесло, со всеми жильцами. Бомбёжек могло быть в 100 раз больше, наши столько побили фашистских самолётов, защищая столицу, что честь им и слава. А ещё аэростаты. Тёмно-фиолетовое, тем не менее, прозрачное небо, осенние звёзды, аэростаты плывут, как воздушные киты, и прожектора своими лучами шарят по небу. Где-то звук самолёта, и раз, в одной точке поймали вражеский самолёт. В перекрестье лучей ведут его, и начинают стрелять трассирующими пулями. У нас рядом на Храме стояли крупнокалиберные пулемёты и зенитка. Жутко, страшно, в то же время красота какая: такие линии трассирующими прочерчивают, освещая, словно радугой, и ловят самолёт. До сих пор перед глазами эта картина. Но в основном, 90% вражеских самолётов  ловили и уничтожали на подлёте к Москве, в город пробирались единицы, случайно, и то неудачно, ни один важный объект не был задет, потому что сбрасывали бомбы куда попало, если успевали, ибо уже их поймали прожектора.

detstvo2ЛИЧНЫЙ ФЕЙЕРВЕРК ПОБЕДЕ!
Так вот про салюты детские. У нас сквер был. Туда приезжали машины, сгружали ракетницы, выше нас, мальчишек, разумеется. И трубы направляющие. Их заряжали разноцветными гильзами. Радиосвязь стояла, команда: «Огонь!» и небо расцветало, может не так пышно как сейчас, но какова была значимость! Они стреляли, а мы в кустах сидели, потом подбирались и воровали ракеты, хотя солдаты знали, даже оставляли специально пару-троечку штук, конфеты тоже. Они уезжали, а мы кирпичами обкладывали и ставили металлическую трубу, разводили костёр снизу, бросали туда гильзу, и она летит, не так высоко, конечно, но летит! И где-то ещё тоже: па-а-ам, значит запустили. В Центре Москвы, где я жил, в нескольких точках ребячьи салюты производились. Об этом никто не знает. У меня эта эпопея закончилась таким образом, и, по-моему, после никто не стрелял. В 44 или 45 году, не помню, скорее всё же в 44-ом. Сам завершил. Короче говоря, стоит эта штука, её поджигаешь и отбегаешь. Они пам–пам-пам – взлетают, а одна никак — шипит и не взлетает, отсырела, что ли она, шипит только. Ну, я человек боевой: надо же подуть… Я туда, на карачках, в костёр: фу-фу, а она как шарахнет, и вот всё, что можно сгореть – сгорело, я только глаза автоматически закрыл. (Хохочет – Г.С.), всё, что у меня было – волосы, брови, потом ещё от матери попало. Вот такая штука у меня была салютная.
— И сколько ходил обожжённый?
— Ну, пока не отросло, не зажило всё
— Сильные раны-то были?
— Ран особых не было, (смеётся – Г.С.) обуглился только частями, тело-то закрыто было, рубашка обгорела, а голова пострадала. Но, слава Богу, я отпрянул быстро. Меня ребята под руки домой привели, ничего, обошлось. А ещё был случай, брат мой Вовка на заводе монтёром работал, они разбирали самолёты сбитые, иногда с лётчиками. Однажды сбили эсэсовца, и кто-то дубовый крест взял, а он кинжал. Кортик такой у нас был: серебряный орёл, черного дерева рукоять и клинок эсэсовский – самая высшая их награда, на нём было написано, в переводе с немецкого: Германия превыше всего. Я принёс этот клинок, который больше, чем я, в детский сад (смеется –Г.С.), похвалиться. В детский сад я с тех пор не ходил, пускали, но сам не ходил.
… Это первый небольшой рассказ о своём детстве Михаила Ножкина. Обычно он говорит о Родине, о народе, или конкретных замечательных людях. О себе – мало, скупо, редко.
Мне просто повезло…
Галина СЕДЫХ