Виктор Пронин: «Не мой это финиш...»

Виктор ПРОНИНЗадыхаясь, из последних сил, я прибежал к финишу и только тогда понял — не мой это финиш. Да и не финиш вовсе. Так, придорожная забегаловка. А придорожные забегаловки многие принимают за финиш. И, надо же, чаще всего оказываются правы.

Чем больше сил, времени, чувств, денег ты вкладываешь, добиваясь женщины, тем незначительнее твоя победа. Женщина становится божьим даром, когда достается даром.

Женщина живет по законам электрички — когда приходишь раньше, она опаздывает, когда прибегаешь вовремя, она уже ушла.

Она опаздывает. Я жду. И с каждой пробежавшей минутой становлюсь счастливее. Наконец, я вижу ее, торопящуюся, в толпе, но к этому времени у меня уже появилось право уйти. И я ушел. Оставив ее виноватой — как мне казалось. Виноватым-то все равно оказался я.


Не люблю слово «мужчина», но произнесу... Мужчина все-таки должен жертвовать — достоинством, деньгами, временем. Великодушно, легко и отчаянно. Как бы даже бездумно. Но не жалейте — это высокое бездумье. Вам воздастся.

Даже засыпая, она принимала соблазнительную позу — вдруг кто-то посмотрит на нее во сне.

Давать в долг и отдаваться нужно незамедлительно. Колебания, обещания, отсрочки обесценивают и то, и другое.

Невежество хорошо уже тем, что всегда дает уверенность в своей правоте.

Отвага тигра происходит оттого, что он думает о добыче а не о последствиях. Вы поняли меня, мужики?

Низкий соблазн — быть как все, соблазн высокий — возвыситься над всеми.

Чудеса не убеждают, они забавляют, превращаясь в фокусы. А неверие остается. Это я о наших с вами шедеврах, ребята.

Суеверие — это остатки язычества в наших душах. Без них мы были бы суше, да и природа вела бы себя с нами холоднее, не столь душевно. А так мы все-таки общаемся с облаками, ветром, дождем. Правда, за суевериями прячутся наши другие недостатки, уже не столь невинные.
Веря в приметы, я тем самым даю им жизнь, позволяю сбываться, и, таким образом, позволяю вмешиваться в мою жизнь. (Вернулся домой за забытыми ключами — и уже никуда не пошел, зная, что удачи не будет).

Природе (Богу) нравится, когда мы ее (Его) одухотворяем, наделяем разумом, нашим разумом, нашими чувствами — у нас нет других, наделяем каким-то отношением к человеку. А в ответ коровы под музыку больше молока дают, под Моцарта огурцы вырастают крупнее, цветы цветут краше, если мы с ними разговариваем по утрам...
Суеверие, язычество — это одухотворение природы. С помощью суеверия, язычества природа пытается достучаться, докричаться до человека. Говорю трехлетнему Федору:
— Зачем бросил варежку в снег? Она всю ночь на морозе лежала, замерзла, плачет...
Он понял и поверил сразу, без пояснений. Весь день ухаживал за этой варежкой, в теплое место, на батарею клал, что-то шептал ей...
Язычество — это нечто врожденное, как и нравственность.

Женщина, которая имеет привычку при разговоре строить гримасы, может оказаться неплохим человеком.

pronin_aprilПОЕЗДА ПАХНУТ ДЫМОМ ПРОСТРАНСТВ
В безысходности может быть не меньше обманной, ложной иллюзии, чем в самой безумной надежде. Другими словами, в самой отчаянной безысходности таится надежда, и в любой надежде достаточно безысходности, иначе она называлась бы по-другому. Вывод: не торопись впадать в отчаяние, и торжествовать тоже не торопись. И вообще — не торопись.

Упиваться ленью можно, лишь помня о куче неотложных дел. А лениться, когда делать нечего — это может каждый, да и не лень это вовсе. Настоящая лень требует мужества, твердости духа, чувства собственного достоинства, готовности отдаться этой лени, зная прекрасно, что кроме осуждения и насмешек ничто тебя не ждет.

Стоило надеть подаренную кепку с красным лоскутом, и тут же в метро перестали уступать место — уж коли у тебя достает куражу на красный лоскут над правым ухом, то можешь и постоять.

Его тщеславие выражалось в том, что он двигался, разговаривал, жестикулировал так, чтобы занимать при этом как можно больше пространства. С ним везде было тесно, даже в чистом поле.

Мозг перегруженный информацией, теряет способность к телепатии, предсказаниям и прочим интуициям. А предназначен он именно для этого.

У нищих на московских улицах тоже бывает своеобразная мода. Вот сейчас, к примеру, большинство из них прикрепили на груди таблички с обращением к прохожим, которое начинается словами: «Умирает сын...» (Ребенок, мать, видел даже слово «сосед»... Тоже цепляет за живое).

Почему-то частенько приходит воспоминание... Уже более шестидесяти лет назад, где в 5-7 лет я в Забайкальской тайге срубил елочку. Взрослые рубили большие деревья, и я срубил маленькую. И до сих пор чувство раскаяния, вины.
А лет сорок назад мы с ребятами плыли на катере по Иртышу. И как-то сошли на берег в диком месте, кто-то дал мне ружье и я выстрелил по водяной крысе, ондатре. И попал. И поныне — вина и раскаяние. Прости, крыса... Прости, ради Бога...

Видимо, туповатым я был всегда. Как-то в летние школьные каникулы, класс седьмой, примерно, иду домой от остановки трамвая к Гордачам, километра два-три. Иду и вижу — на дороге босая, нечесаная женщина собирает в ведро конский навоз, хаты тогда обмазывали навозом, перемешанным с глиной. И вдруг узнаю — да это же наша учительница по физике, Лидия Ивановна.
Мне бы, дураку, пройти мимо тихо и незаметно, а я, вот придурок-то, Господи подошел и вежливо сказал, глядя в ее согбенную спину: — Здравствуйте, Лидия Ивановна! Она тяжело бросила в ведро комья навоза, с трудом разогнулась, сдвинула со лба волосы, всмотрелась в меня...
А, Пронин... Ну, здравствуй... Узнал, значит, меня... Можно, значит узнать...
И, не сказав больше ни слова, подхватила ведро за проволочную дужку и пошла в сторону поселка Перемога. А на земле остались лежать еще с полведра свежих, душистых, округлых комьев конского навоза. Я хотел было крикнуть ей об этом, но что-то остановило — разум, видимо, просыпался в заскорузлой душе двоечника.
А между тем, тогда все это выглядело не столь кошмарно, как сейчас — я ведь тоже ходил по той же дороге с таким же ведром. Навоз собирал. Хату, бывшую конюшню, надо было к зиме обмазывать, холодная была хата. До сих пор в ней живут Валеркины, брата моего, дети, внуки...

Возраст, когда каждую весну встречаешь, как последнюю.

Окинул себя мысленным взором — мясо, кости, жижа какая-то... Все это так временно, так ненадежно!

Мысли о смерти постепенно из зыбких предположений и невнятных опасений переходят в практическую уверенность.
А поезда до сих пор пахнут дымом пространств, а самолеты — разогретой курицей.

А кто без меня будет ловить беспризорные мысли, носящиеся в воздухе, как осенняя листва?!

Упущенная мысль, как попущенная женщина — без хозяина не останется, обязательно кто-нибудь подберет. А потом доказывай, что она твоя! Она же над тобой и посмеется. И будет права — не хлопай на ветру ушами!

Молитвой мы и не надеемся что-либо получить от Всевышнего, молитвой мы просто пытаемся напомнить ему о своем существовании. И напрасно — вспомнив о нас, Он пошлет новые испытания из любви к нам и для нашей же пользы. Как Ему кажется.

Сколько раз в жизни меня спасала моя бесконечная и непробиваемая ограниченность! Будь я сметлив и быстр разумом, давно бы тронулся умом, стал неврастеником, а то и засох бы в иссушающей пустыне зависти. А так широкая улыбка дурака до сих пор служит мне надежной защитой от всевозможных жизненных невзгод.

А ведь люди в большинстве своем и не стремятся к справедливости, они стремятся утвердить свою правоту, которую и называют справедливостью. Причем, делают это особенно неистово, когда знают, что неправы.

РОЗА БЕЗ ШИПОВ ВЫГЛЯДИТ ПОШЛО
Каждый раз, находя чужой кошелек на дороге, мы озарено восклицаем:
— Боже! Как это справедливо!

А я вам, ребята, вот что скажу: бескорыстие несправедливо. И великодушие, милосердие, помилование тоже несправедливы. Справедливость — это когда око за око, зуб за зуб. Жизнь за жизнь.

Странная случается мораль — человек скорее промолчит о своей добродетели, нежели о грехе. Добрый поступок часто выглядит, если не постыдно, то уж глуповато наверняка. А грех все-таки красит человека, если он, конечно, не запредельный. Мужик скорее признается в изнасиловании, нежели в девственности.

Если ты не можешь похвастаться своим грехом, то зачем ты его совершал?

У грехов, как и у невинности, есть национальность, или, скажем, религия.

Некий тип в Нижнем буфете вызывает всеобщую ненависть, поскольку наутро после пьянки, обожает подробно рассказывать, как кто глупо и бесстыдно вел себя вчера в беспамятстве. И все, гад, помнит, поскольку сам не пьет. А потому и оказывается при нашем застолье все реже.
Что-то давно я его не вижу, не иначе, как морду набили. А морда у него обильная, не промахнешься.

Бывают дни, когда я, вроде бы, все о себе знаю без иллюзий и заблуждений. Не пойму вот только — это случается при счастливых вспышках просветления или в приступе злой тупости?

Если кто-то ради тебя совершил грех, прости его! Это и не грех вовсе, это истинная любовь, великодушие и даже самопожертвование. Ведь перед Богом-то ему все равно ответ держать, но и на это он идет ради тебя.

Невинность опасна — в ней затаились все семь смертных грехов. Они еще никак себя не проявили, о них еще никто не догадывается, но они все наизготовке.

Да, целомудрие — это заряженное ружье на стене, это поддернутый из ножен кинжал на поясе. Впрочем, где-то я уже об этом писал.

Добрые и даже разорительные наши помыслы вызывают не меньше ненависти и зависти, нежели самые успешные и выгодные грехи. Вообще деяния вызывают зависть, поскольку далеко не все на деяния, любые, способны.

Повторюсь — грехами люди хвалятся куда охотнее, нежели самой высокой добродетелью. Грех сладок даже в воспоминаниях.

Живем в эпоху упрощенной нравственности, в эпоху нравственности, подогнанной, приспособленной к непростому нашему времени. А впрочем, бывают ли времена простые?

Роза без шипов выглядит пошло, как слишком уж доступная женщина. Как целлюлитный пион.

Личная цивилизация пьющего человека. У него своя система ценностей, логика поступков, кодекс обид и оскорбленностей. Все это может соприкасаться с общей нравственностью, но только соприкасаться, не более того.

Даже отдаленная надежда на благодарность может толкнуть человека на поступок неожиданный, а то и великодушный.

Да, я готов поступить бескорыстно, но что-то заставляет меня убеждать самого себя в том, что моя доброта все-таки будет вознаграждена.

Признавать мистические силы, возносить им молитвы, убеждать их в своем преклонении — все это вовсе не значит, что и они к тебе относятся так же. Это все равно, что на улице попытаться погладить чужую бойцовскую собаку.

Помириться можно, когда есть причина ссоры. Убери объясни причину и — пожалуйста, мирись. А когда ссора без причины — это навсегда. Как и ненависть без причины. Это уже не нравственность, это биология. Или физиология?