Виктор Пронин: «Обида не ржавеет...»

Виктор ПРОНИНМы пишем не для себя, не для друзей, мы пишем для врагов — наши книги вызывают у них куда более сильный всплеск чувств. Для врагов у нас всегда найдется заветный экземпляр, а в надпись мы вкладываем столько добрых пожеланий, столько иезуитски теплых слов, что дай им бог перенести этот удар и все-таки выжить, обессилено бредя домой с нашим подарком под мышкой.
Фраза неплохая, но ложная. Пишем мы все-таки для себя, для близких нам людей, для читателей, в конце концов, а вот при случае, конечно, подарим книгу врагу и завистнику, вручим легко и непосредственно, ладошку его влажную пожмем, можем даже выпить с ним по пятьдесят...
За его творческие успехи, разумеется.

С годами мир сужается до размеров собственного организма, и на нем, болезном, сосредотачиваются все наши заботы, внимание, страхи, надежды и волнения.
Справедливость в нашем убогом понимании — это совсем не то, что имеет в виду Бог. Он дольше живет, он, говорят, вечен и у него нет надобности торопиться, чтобы покарать порок. Поэтому от него частенько достается детям, а то и внукам, правнукам грешников. И это Его нисколько не смущает.
— Сын за отца не ответчик, — говорим мы.
— Нет, ребята, ответчик, поправляет нас Бог. — И внук тоже, и правнук... Кто-то ведь должен отвечать за содеянное. А я не всегда поспеваю за вашими грехами...

Человек помнит старую обиду, даже становясь совершенно другим, в другой своей жизни, в другой стране. Обида не ржавеет, она как метр может служить своеобразным эталоном, которым можно измерять систему наших отношений с ближними на протяжении жизни. Она всегда перед глазами, как висящее на стене заряженное ружье со взведенным курком, как кинжал на поясе, слегка поддернутый из ножен.

Образование — это не знание, это ощущение знания. То есть, я знаю, что оно есть, причем, где-то совсем рядом, и потому готов рассуждать легко и безответственно о чем угодно.

Высокообразованные люди редко бывают творцами, из них получаются неплохие популяризаторы в науке, а в литературе — критики. Энциклопедисты, блин! Всё знают!

Пришли сегодня утром во сне, перед самым пробуждением строчки...

Я буду темное вино
Пить из красного бокала,
А что судьбою мне дано,
Пусть бы по жизни не мешало.

И вдруг вспомнилось — более 60-ти лет назад матушка моя Людмила Васильевна прочитала мне из потрепанной книжки-брошюрки маленький рассказик на одну страничку. И там же была картинка... Семья в деревенской избе собирается ужинать, все под лампой сидят вокруг стола, и женщина несет в темный угол миску с похлебкой, из которой, как помнится, торчит деревянная ложка, и ставит эту миску на табуретку перед стариком, сидящим на лавке — поешь, дескать.
Я думал поначалу, что это просто назидательная картинка и рассказик для детского чтения. Ничего подобного! Оказывается, мне тогда уже было послано предсказание — готовься, человече.
Шестьдесят лет я не помнил ни этого рассказа, ни картинки. И вдруг она всплыла в памяти со всеми подробностями, вплоть до истрепанных уголков страничек — Аришка принесла мне миску с похлебкой, из которой торчала на этот раз металлическая ложка, и поставила передо мной на низенький столик высотой с табуретку, поешь, дескать. И вернулась к общему столу. Ужинать. Под лампой.

doigralИДЕЮ, БЛИН, НА СТОЛ!
После стакана водки у каждого открывается вход в подсознание, узенькая такая щелочка в виде песни, которую поддавший запевает, сам того не замечая. «Шумел камыш...» давно уже никто не поет, этот неплохой, в общем-то, романс ушел в анекдоты. Я, например, начинаю проборматывать песню «Отошли в предание притоны, кортики, погоны, ордена...» или «И ветер дул в распахнутые двери...» Что-то в моих подсознательных глубинах откликается на эти слова. А Валерка, брат мой, поет исключительно редко, но если уж откроет рот, то собутыльники услышат такие слова: «И я была девушкой юной, сама не припомню когда...».
Не было ни одного застолья, чтобы Боря Сотников, днепропетровский мой, простите, друг, не встал и не заорал бы во весь голос... «Вот то-то, девки, все вы молодые, твердить вам надобно сто раз...». Некий дядя Витя с Игрени знает только одни слова, он всегда поет от имени женщины: «Напоили пьяною, сделали румяною...» Мой дядя Сережа, хорошо выпив, иногда срывался на одно только слово... «Когда...». И в смущении замолкал. Это было первое слово песни «Когда я на почте служил ямщиком...».
У меня на Сахалине один товарищ, отчаянный матерщинник, который, промолчав весь вечер, вдруг врывался в разговор бесконечно горестным голосом со словами Виноградовского романса: «Меня ты вовсе не любила, я был тебе чужой... Зачем же ты меня сгубила, зачем смеялась надо мной...». И снова замолкал уже до конца застолья.
А вот днепропетровский директор издательства Крылов Алексей Гаврилович, хорошо выпив, брал гитару и отрывался на собственном романсе... «Отдай часы с цепочкой вместе, отдай часы за сорок пять, отдай часы на этом самом месте, пускай другой тебе их будет покупать...».
А был еще в Днепропетровске подающий надежды писатель Игорь, он же Гарик Коваленко, у него был свой вопль из подсознания... «Мыла Марусенька белые ножки...»
Да, и про себя еще вспомнил... Могу, могу, ребята, даже не пропеть, а проорать в наше хмельное пространство: «Что же это, что со мной случилось — милая окинула меня... Я вечерами снова с друзьями, некуда спешить мне больше...». Это уже Артур Айдинян, 50-е годы прошлого века, простите.
Причем, проходили годы и десятилетия, а репертуар ни у кого не менялся, это уже навсегда, это вход в подсознание. Внимательно и вдумчиво прослушайте слова исполняемой строки, и перед вами откроется в человеке нечто такое, о чем вы до этого и не догадывались.

Любовь — химическая реакция в организме? А как же наши слезы, надежды, мечты, воспоминания? А как же ночная сирень, сад в лунном свете, и мерцающее в полумраке белое платье, и запах духов «Алые паруса», который я помню уже пятьдесят лет? Все это тоже химическая реакция? Нет, без Бога тут явно не обошлось.

Мысли о смерти приходили и раньше, в молодости, но они были с оттенком не то шалости, не то шаловливости — мы, дескать, еще посмотрим. До смерти должно было произойти столько более важного и более насущного, нежели смерть, что она может и вообще не прийти.
И вот она рядом, в окошко заглядывает, ручонкой своей сухонькой машет, нетерпеливость проявляет.

В последнее время странную, необъяснимую силу приобрело слово «блин». К примеру, можно долго и со всем уважением говорить о том же писателе, отмечая его мужество, талант, самоотверженную общественную деятельность, но если закончить этот восторженный спич словами «Писатель, блин!» — все предыдущее не просто перечеркнуто, а глумливо осмеяно.

Не любить — не значит не ревновать. Я, например, долго ревновал женщину, с которой не был даже знаком. Только видел ее иногда с каким-то отвратным хмырем. Женщины, которые мне нравятся, все без исключения, общаются с отвратными хмырями, у которых в глазах я вижу только блуд и похоть.
И не заблуждайтесь, красавицы. А, впрочем, они и не заблуждаются — в глазах своих хмырей они видят то же самое — блуд и похоть. И потому счастливы.

Любовь часто путают, а то и совмещают с ревностью. Да, они живут рядом, бок о бок, в любви и согласии, как бы в одной коммуналке. И отношения между ними, как в коммуналке. Но это разные вещи, задействованы различные участки мозга.

Куксов (гневно):
— Ты рассказал мне о своей жене, детях, об их несчастьях, неудачах, болезнях, поведал о том, что тебя не печатают, что у тебя украли пальто, которое ты купил на вес в барахолке... А мысль где?! Где сюжет?! Где потрясение и вопль души?! На фиг мне этот мешок фактов, не одухотворенных замыслом?! Из всего, что ты рассказал, можно сделать комедию, трагедию, оперу, оперетту, в конце концов! А можно просто со всем этим ворохом весьма успешно сходить в туалет! Что меня, кстати, больше всего и привлекает в твоем рассказе... Идею, блин, на стол! А украли у тебя пальто или ты украл... Расскажи жене, когда оба под одним одеялом окажетесь!

Репутация — это всего лишь твоя одежка, да и то купленная в лавке подержанных вещей. Вроде, и приличная, но кем-то уже изрядно поношенная.

Невежество хорошо уже тем, что всегда дает уверенность в своей правоте.

ИСКРЕННОСТЬ ЭТО ЖАНР...
Куксов:
— До чего, оказывается, приятно, когда оправдывается твое самое дурное мнение о человеке! Ну, как не восхититься собственной проницательностью, как не порадоваться за себя! Да я готов ему тут же поставить пятьдесят грамм! А были бы деньги, и сто поднес бы, — добавил Куксов, поразмыслив.

Куксов:
— Присмотрись и усомнись в человеке, который предлагает тебе выпить за дружбу — что-то ему от тебя надо. Настоящие друзья за дружбу не пьют, дружба для них нечто само собой разумеещееся. Как хлеб, воздух, вода... Как водка, — добавил Куксов, спохватившись.

—   А ты знаешь, — проговорил как-то Куксов, выйдя из глубокого раздумья, — женщина, которая предлагает тебе выпить... Может оказаться совсем даже неплохим человеком.
— Деньги, как и красавица — всегда кстати! — озарено воскликнул Куксов, внезапно проснувшись.
— А водка? — спросил я.
— Есть вещи, которыми не шутят! — ответил Куксов и назидательно поднял указательный палец.

— Я подозреваю, что женщина, которая хороша в джинсах, — раздумчиво проговорил Куксов, — будет не менее хороша и без них.
— Ха! Женщина, которая хороша в Нижнем буфете, может украсить и Верхний буфет! — легкомысленно подхватил я.
— Не уверен, — ответил Куксов после долгого раздумья. — Ты знаешь, какие цены в Верхнем буфете?

Сколько приходится лгать, притворяться, хитрить, а то и подличать, чтобы сохранить в себе хоть немного порядочности!

— Он слишком бездарен для того, чтобы написать что-то действительно плохое, — произнес Куксов, проснувшись, и тут же опять заснул.

У нее было так много совершенств, что это не восхищало, а утомляло, даже подавляло! Общение с ней напоминало посещение Алмазного фонда — через пять минут скучно и рябит в глазах. Пока однажды я не уловил исходящий от нее слабый запах пота. И воскликнул про себя в счастливом потрясении:
— Боже! Да ведь живой, оказывается, человек!

Писатели России взбудоражены — кого пригласили, кого не пригласили на юбилей Сергея Михалкова, 95 лет мужику стукнуло.
— Ты получил приглашение?
—   Надо еще в два-три места позвонить. Обещали... А ты?
— С кровью в одном месте вырвал.
— С фуршетом?
— А что, будет фуршет?!
— Да ладно, не переживай... На столетнем юбилее твои шансы возрастут — многие ведь к тому времени вымрут, а Михалков-то в любом случае останется.

Смерть может быть обставлена как угодно торжественно, но все равно в ней есть что-то неприятное. Как если бы тебе лишний раз напомнили о долге, срок которого уже истек.

Каждый из нас бредет через свою пустыню в одиночку, что-то про себя невнятно бормоча. И даже если, весело смеясь, я разговариваю с кем-то, блещу анекдотами, шутками-прибаутками, все равно продолжаю бормотать с самим собой, о самом себе, бормотать невнятно и обреченно.

Искренность — это жанр, один из многих. И возможностей лгать в этом жанре ничуть не меньше, чем у других. Можно сказать иначе: он не менее лжив, чем все остальные — лукавство, хитрость и прочее. Разве что он несколько изящнее, а потому коварнее и подлее.

Самодовольное чувство раскаяния.

Он гордился своими неудачами — они подтверждали несправедливость к нему со стороны мира, в котором ему довелось век коротать.

Цель оправдывает средства? А цель, между прочим, тоже хороша! Потому и оправдывает.