Виктор Пронин: «Милая ложь … по договоренности»

Виктор ПРОНИНПравда не столь интересна, как ложь, она всегда скучнее и суше. Чего уж там — примитивнее. А ложь — это уже творчество.

Чья-то искренность часто тягостна — она требует участия, отклика, со-чувствия. Она обязывает или, как сейчас говорят, грузит.

Откровенность, кроме всего прочего, еще и опасна — слушателя она делает соучастником. Как выражается уголовный кодекс, недоносителем. Впрочем, в недоносительстве я своих друзей упрекнуть не могу.
Женщины просто вынуждены быть такими, какими их описали мужчины в своих романах, стихах, анекдотах. А каковы женщины на самом деле, они и сами не знают.

Безопаснее и выгоднее говорить правду тому, кто ее уже знает.

Искренность всегда глуповата, а потому простительна.

Бравада откровенностью — это высокое безумие или мелкая хитрость?

Говорить о своих болезнях, долгах, несчастьях — это дурной тон. Откровенность, как и ложь, должна развлекать, забавлять, тешить, а то и внушать слушателю мысль о его превосходстве.

Художник создает то, чего от него, как ему кажется, ждут. Как умеет. А художественные прорывы совершает тот, кто не умеет как все, не получается у него, как у всех. Вот умел бы Пикассо, как Рубенс, и не было бы знаменитого художника двадцатого века.

Комплимент — милая ложь по взаимной молчаливой договоренности.

Правду часто отвергают вовсе даже не по невежеству, а из чувства самосохранения, из желания спасти свой, уже сложившийся и ставший таким уютным мир. И этот свой мир, близкий и понятный, стал носителем твоей истины. Как от нее откажешься?

В приличном обществе отсутствие ума, способностей, образования вполне заменяют манеры.

Полная писательская неизвестность, как разновидность славы.
— Из всех неизвестных он самый неизвестный!

У каждого народа своя, родная, привычная, воспетая в веках нечисть. И свои с ней непростые, но уважительные отношения.

Образование дает возможность говорить о чем угодно легко, не задумываясь, почти неуязвимо — совершенно не отвечая за свои слова:
— А вы меня неправильно поняли! А я совсем не то имел в виду! А это как истолковать!
И так далее.

Со временем, как камни после наводнения, проступают истинные черты женщины, истинная суть ее слов и поступков, истинное ее отношение к тебе — когда уйдет любовь. А рано или поздно она всегда уходит. Как уходит жизнь.

— Нехорошо ты, Витя, себя ведешь, — неожиданно проговорил я вслух, обращаясь к самому себе.
Ладно, Витя — это я. А кто же тогда стыдит меня за плохое поведение? Кто сидит во мне и неустанно следит за моей нравственностью? Вот бы показался хоть разок, выглянул бы из меня!
Впрочем, я этого не хочу. Боюсь увидеть чудище, хотя несусветное, но нравственное, и с высоким чувством ответственности.

Нынешние интеллектуалы... Вроде, взрослые мужики, все на седьмом, а то и на восьмом десятке, часами сидят за рюмкой водки и бесконечно-вязко заверяют друг друга во взаимном уважении.
Нижний буфет ЦДЛа!

Похоже, я уже не получаю новых впечатлений, да, наверно, и не нуждаюсь в них — просто перевариваю прежние. Дай Бог, в них-то разобраться.

Соль в малом количестве дает ощущение сладости. И боль в малой малости, и физическая и душевная, может быть сладкой. Например, сковыривание корочки на поджившей ранке, женская измена, после которой ты наконец-то можешь чувствовать себя свободным — вроде и боль, но не без сладости. Иди себе с Богом, дорогая...

ХОРОШО ЖИВЕТСЯ ДУРАКУ
Замечаю в последнее время, что вещи перестают меня слушаться, не подчиняются, а некоторые вообще разбегаются, как разбегались крепостные в окрестные леса, почуяв обреченность барина.

Странное состояние — едва дохнуло весной, едва сверкнули первые солнечные блики в сугробах и лужах, охватывает острая печаль — как быстро кончается лето.

Смех — это тоже язык. Человек, просидевший весь вечер за столом и не проронивший ни слова, может оставить впечатление незамолкавшего болтуна, если просто смеялся, усмехался, хохотал, прыскал, не в силах сдержаться, но при условии, что каждый раз он все это проделывал уместно.

Философия красивого тела.
Философия ухоженной кожи.
Философия стройных ног.
Философия срама.

Здоровые зубы или удачная форма ноздрей вполне могут обеспечить приличное положение в обществе, а то и карьеру. А дурной запах изо рта наверняка разрушит и семью, и карьеру да и жизнь.

Примерно до двадцатой страницы роман вял, беспомощен и податлив, его без труда можно склонить куда угодно — к детективу, к женским страстям, мужским порокам. Но постепенно, с каждой страницей, он все увереннее начинает проявлять свой характер, норов, а то и капризы. У него уже свое понимание событий, свое отношение к героям, да и герои уже не столь послушны, как на первых страницах, автор им уже не указ.
И получается, что ни роману, ни его взрослеющим героям лучше не перечить, они сами знают, куда следует стремиться, чего опасаться, как все должно закончиться. Пока ты, автор, спишь, пьянствуешь или без толку шастаешь где-то, герои напряженно и насыщенно живут в твоих вечно все забывающих мозгах.

Убогие мыслишки, задумки на салфетках в Нижнем буфете, это все сознание, а капризы романа, упрямство героев, выскальзывающие на страницы твои собственные жалобы на жизнь, на чье-то предательство, на неустроенность и нищету — это подсознание. И если все это вываливается на страницы, значит, для этого ты и сел за роман, а вовсе не для того, чтобы распутать преступление, которое сам же и придумал.
Подсознание напрямую общается с Богом, это так, но и не ожидай от него слишком многого — все-таки это твое подсознание. И автор время от времени все-таки должен демонстрировать верный глаз, твердую руку, железную волю. Этим героям только позволь... Они же все оторвы, стервы и беспредель-щики! А романто ведь еще и издать надо.

На детях гениев природа отдыхает... Все правильно, ведь гении — это сплошь неполноценные в житейском смысле слова люди. Это шизики, блаженные, тронутые, психи всевозможные... Какие у них могут быть дети! Им бы вообще законом запретить иметь детей.

Природа самодостаточна, она совершенно не нуждается в человеке и, будь ее воля, она без сожаления избавилась бы от этого глупого, злобного, ненасытного существа.

Законы тюрьмы, перенесенные в свободное общество, окажут на него только благотворное влияние. Собственно, только тогда общество и станет свободным. Эти законы справедливы, нравственны, хотя первые столетия могут казаться излишне суровыми. А потом ничего, привыкнем и вообще перестанем их замечать, поскольку они, кроме всего прочего, еще и естественны. (Не верь, не бойся, не проси!).

Куксов: — Хорошо живется дураку — у него нет сомнений, ни в чем и никогда. Верно говорю? — резко повернулся классик к начинающему юмористу К.
— Без сомнений! — решительно ответил тот.

— В семье не без урода, — сказала Природа, глядя на человека жалостливо и неприязненно.

— Воздержание, конечно, полезно для здоровья, но как же отягощает жизнь, — жалобно протянул Куксов.
— А может, воздержаться от воздержания? — откликнулся я.
— Тогда по пятьдесят и один стакан томатного сока, — быстро проговорил классик.

Что-то последнее время этот вечно поддатый Куксов начал проявлять строптивость. Появилась какая-то капризность, еще эта вечная уверенность в своей не всем доступной правоте. Попытки как-то остановить его, урезонить вызывают в классике обиду, а то и гнев. Но с другой стороны он быстро отходит и снова перед постоянными обитателями Нижнего буфета предстает добродушный и всепрощающий Куксов, все в мире понимающий и всему знающий настоящую цену.

ПОНЯТЬ, ГДЕ ГЛУПОСТЬ, А ГДЕ МУДРОСТЬ?
Дураки не вешаются от несчастной любви, не бросаются под поезд, потеряв кошелек, не напиваются в стельку, если жена не пришла ночевать. Они просто живут и бывают счастливы в своей дурацкой жизни, если судить по их безмятежной улыбке и долголетию.

Выйти замуж за дурака — мечта каждой умной женщины.

Если Природа готова и дальше кого терпеть, так дураков. Они вредят только умным, причем, только самим фактом своего существования.

Умный долго и мучительно думает, прежде чем ответить на вопрос «Счастлив ли он?». А дурак, не дослушав вопроса, радостно кричит «Да!». И потому живет дольше и счастливее.

В жизни умный — просто умный, и ничего больше. А дурак мудр и непредсказуем в своих мыслях, решениях, поступках. Он частенько выручает умников из самых дурацких положений. Дурак рассудителен, и, хотя умники смеются над его рассуждениями, деньги одалживать идут к дураку.

И еще — дураки-то куда свободнее в мыслях и поступках, нежели хохочущие над ними умные. Они задают глупые вопросы не потому, что не могут задать умных, нет. Ответы на умные вопросы скучны и очевидны. Дураку они неинтересны. Обратите внимание — глупый вопрос всегда заставляет умника задуматься, он попросту ставит его в тупик, потому что неожидан и вскрывает суть вещей.

А вы всегда можете понять, где глупость, а где мудрость? Не напрягайтесь с ответом — их различить невозможно, пока время не скажет свое слово.

Боль приходит и уходит, а шрамы остаются. Я не о ножах, топорах, дробовиках... Я о любви, если вы знаете, что это такое.

Люди, не имеющие возможности ответить на обиды, проглатывают их, как куры проглатывают камни. И этими камнями, как куры, перемалывают в себе эти обиды, а потом с облегчением сбрасывают вонючую жижицу.
Я не глотаю камней, и поэтому мне не удается ничего сбросить, я все обиды ношу в себе. Живу, стараясь не обращать на них внимания, но их помню. Они давно уже превратились в забавные случаи, в анекдоты и застольные хохмы, но совсем не исчезают. И я знаю почему — камней нет за пазухой.

Мне нет надобности смотреть на себя в зеркало — я все вижу и все знаю о себе по рукам, которые всегда передо мной.

Где-то я уже писал об этом...
Брюзжание бывшего школьного отличника, уязвленного жизненными успехами бывшего двоечника. Объяснение и оправдание своих неудач он находит в общественных сломах, собственной доверчивости, кознях придурка-начальника, не желая понимать, что все это проходил и двоечник. Но двоечник остался со счастливой улыбкой дурака, а отличник издерган и криклив. Когда-то, получив Золотую медаль, Красный диплом, он решил, что все высоты в жизни покорены и теперь ему остается легко и безостановочно шествовать по красной ковровой дорожке. А потому все препятствия воспринимает остро, с обидой и гневом, не понимая того, что борьба-то еще и не начиналась.
А двоечник не заблуждался с самого начала, и любому своему самому маленькому успеху радовался искренне и простодушно. И окружающие ценили в нем это качество.
Отличник ждал от жизни подарков и признания, поскольку был уверен, что они им уже заслужены. А двоечник всегда был готов к пинкам, насмешкам и унижениям, к которым привык еще в школе.
К старости отличники становятся назидательными и сентиментальными, а то и слезливыми — их умиляет собственное совершенство и достойно прожитая жизнь. Они свято хранят школьные ведомости, начиная с первого класса — там сплошь одни пятерки, а подвыпив, охотно показывают их гостям, женам, детям, хотя те знают эти ведомости наизусть. Кстати, когда пятерок очень много и они идут сплошными рядами, то вызывают они столько уважение, сколько откровенную скуку. Это напоминает конкурс красоты — пятьдесят красавиц на сцене действительно навевают скуку, хотя каждая из них в отдельности может потрясти совершенством своих линий и прелестей.
Впрочем, я могу ошибаться — ведь это мнение двоечника. Себя воспеваю и оправдываю опять же себя... Кого же еще? Не отличников же!