Прощание с Афганом

К 25-летию вывода Советских войск из Афганистана
(фрагмент из книги Генерала армии Валентина Варенникова «Неповторимое 5»
М. Советский писатель 2001)
Ввод войск — это плод недомыслия или вынужденная мера? Были ли наши войска в глазах афганцев оккупантами? Что после себя оставили наши воины в Афганистане. Допустима ли аналогия с Вьетнамом. Горнило Афганистана дало нам золотой фонд воинов, командиров, ученых. Возвращение на Родину. Еще визиты в Афганистан. Наши войска ушли, но война в Афганистане не закончилась.

Варенников
Накануне 4-й годовщины вывода наших войск из Афганистана ко мне в главный военный госпиталь им. Бурденко, где я находился на излечении после полуторагодичного пребывания в тюрьме Матросская Тишина (приводили сердце к нормальному «бою»), прибыли корреспонденты ряда газет и попросили написать статью на тему «Итоги афганской эпопеи». Я полагал, что это мой долг, и в установленное время передал материал для публикации. Это было тогда, в феврале 1993 года. Но всё, что изложено было в то время, фактически подтверждается сегодня особенно в области оценок отдельных явлений, а тем более общих выводов и итогов афганской войны.
Итак, итоги. На мой взгляд, надо остановиться только на некоторых, наиболее важных положениях, которые имеют принципиальное значение. Не уйти мне и от современных взглядов на отдельные вопросы. Тем более что появилась Чечня.
1. К анализу некоторых событий 1979 года.
Сегодня на события того времени, как и на любое историческое событие, надо смотреть под углом зрения именно того времени. Мы должны также согласиться, что принятое нашим политическим руководством нерациональное решение на ввод советских войск в Афганистан (с которым, кстати, не был согласен ни А. Н. Косыгин, ни Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР) тем не менее не является плодом недомыслия. На мой взгляд, «налетать» сейчас на наших бывших руководителей по этой проблеме — это значит, во-первых, еще раз «прославлять» СССР — Россию (чего, кстати, никто не делает, в т. ч. американцы: они никогда не говорят о Вьетнаме). Во-вторых, их решение все-таки имеет свои обоснования. Наконец, в-третьих, это решение было неизбежно продиктовано обстановкой «холодной войны» с ее конфронтацией по любому поводу, постоянной подозрительностью и недоверием Запада к Востоку и, наоборот, — вихляющей политикой Амина, начавшего заигрывать с США и одновременно засыпавшего СССР просьбами о вводе советских войск в Афганистан. Немаловажное значение имела политика геноцида Амина в отношении своего народа, чего мы, конечно, не могли допустить.
В связи с этим возникает резонный вопрос: если бы между СССР и США существовало взаимное уважение, а также будь у них честное и непредвзятое отношение друг к другу, разве пошло бы наше правительство на ввод советских войск на территорию дружественного нам Афганистана? Конечно, нет! Опасения за южные границы, которые в условиях аминовской политики могли стать объектом особого внимания ЦРУ, подтолкнули лидеров СССР к такому решению. Непосредственным импульсом к вводу наших войск послужило убийство Тараки Амином в условиях, когда Амин лично обещал Брежневу сохранить жизнь Тараки.
Мне, разумеется, могут возразить и задать вопрос: так что же выходит, если в любой соседней стране убили лидера и претендующий на лидерство сел на его место, то нам надо вводить туда свои войска? Отвечаю: не надо, это их внутреннее дело. Но и относиться к этому событию надо очень внимательно. Тем более что эта страна сама просит ввести наши войска.
Уместно заметить, что, к сожалению, у нас многие предводители, а Хрущев и Горбачев в особенности, больше занимались проклятиями в адрес своих предшественников и всего нашего прошлого, чем наведением порядка в государстве и повышением благосостояния народа. Так произошло и с оценкой ввода наших войск в Афганистан. Казалось бы, вопрос уже разобран на всех уровнях. В том числе дана оценка событиям на съезде народных депутатов СССР. Ну, что еще может быть выше? Другое дело, что какой-то факт каким-то автором описан неточно или неправильно названы фамилии. Однако и сейчас есть охотники не просто потревожить старые раны, а сделать плевок в адрес всех, кто имеет прямое или косвенное отношение к этой проблеме. Например, постоянно на телеэкран выпускают Горбачева. Да, в его период решался вопрос вывода войск. Но дело в том, что по его вине вывод стал для нас ущербным и Горбачева за это судить надо, как и за развал СССР, а не слушать его демагогию.
Или еще есть такие знатоки: «Вот мы шли в Афганистан вроде с миром, а фактически принесли войну!» Звучит? Ну, еще бы! Вот русские какие идиоты: не могли додуматься, что будет война. Хотел бы успокоить и эту категорию «критиков». Во-первых, когда мы вводили советские войска в Афганистан, там уже шла война. Полыхала настоящая гражданская война за власть. Поэтому-то и просил Тараки ввести наши войска для стабилизации обстановки. Во-вторых, в Советском Союзе не все одно значно оценивали возможные последствия. К примеру Генеральный штаб ВС предвидел такой исход. В-третьих, к сожалению, есть лица, сильные задним умом. Да и зачем нам сослагательные наклонения? Думаю, что в таком разрезе вообще нет смысла устраивать полемику. Она вредна стране. А благородство некоторых стран, на которое мы рассчитывали, оказалось мифом. Какое может быть благородство в условиях империализма и тем более «холодной войны»? Мы никак не откажемся от своей наивности.
2. Кем были советские воины в Афганистане?
Наши войска в глазах народов Афганистана никогда не были оккупантами. И это главный вывод. Наоборот, многие жители были нам благодарны за всесторонюю помощь: материальную, социально-политическую, моральную, медицинскую, да и военную. Наши воины делали все, чтобы «Политика национального примирения» претворялась в жизнь, способствовала укреплению народной власти и стабилизации обстановки. Хотя на первом этапе нашего пребывания в стране и были допущены некоторые перегибы. Виной тому — как отсутствие у нас должного опыта, так и грубые ошибки Б. Кармаля. Советские части охраняли многие государственные объекты, основные дорожные магистрали и населенные пункты, не допуская грабежей со стороны банд. Тысячи людей были спасены от голодной смерти, вылечены от болезней и ран. Силами советских людей построено много важных объектов народного хозяйства, социального, культурного и бытового назначения, в том числе детские дома, госпитали, больницы, школы, мечети.
Народу Афганистана, несомненно, есть за что сказать спасибо нашему народу. На этот счет мне кое-кто говорит: «Но если бы не пришли советские солдаты, то не было бы и войны и не было бы таких жертв». Я еще раз отвечаю, что война в Афганистане была в разгаре до прихода нашей армии. Это во-первых. А во-вторых, мы и пришли, чтобы погасить распри и пресечь геноцид, организованный Амином, стабилизировать обстановку. Ведь безвинные люди сотнями и тысячами расстреливались без суда.
Мы делали все, чтобы были найдены общие взгляды с оппозицией и в Афганистане наступил мир.
3. О строительстве Вооруженных Сил Афганистана.
С помощью Советского Союза в Афганистане были созданы современные Вооруженные Силы, особенно армия. В состав ВС Афганистана входят: армия, МГБ и МВД. Конечно, это не такие ВС, как в СССР или в какой-нибудь европейской стране, но если делать сравнение с некоторыми другими соседями Афганистана, то вполне правомерно сказать, что к 1987 году, и особенно к 1988 году, эти ВС были современны. Некоторые мои коллеги, однако, относятся к этому скептически. Почему же я это утверждаю? Да потому, что армия Афганистана после вывода наших войск с его территории три года самостоятельно и успешно защищала страну, хотя на стороне мятежников выступали регулярные пакистанские войска, особенно в боях за Джелалабад. Три года Пакистан ничего не мог сделать! А ведь пакистанская армия считается современной для этого региона.
Вместо небольшой (в основном для парадов) небоеспособной королевской армии были созданы соединения и части, оснащенные отличной боевой техникой и вооружением (такой же, как и наши части), укомплектованные высокообразованными военными специалистами, офицерами и генералами, подготовленными в советских военно-учебных заведениях и военных училищах Афганистана, созданных с помощью Советского Союза. Была хорошо развита инфраструктура (военные городки, базы, арсеналы, аэродромы). Создана стройная система управления Вооруженными Силами вплоть до Ставки Верховного Главного Командования (ВГК).
Афганская армия, действуя совместно с частями нашей 40-й армии, приобрела богатый опыт организации и ведения боевых действий. Особо надо отметить успехи в подготовке артиллерийских, танковых, авиационных и инженерно-саперных частей. Конечно, у армии еще было много проблем, в том числе по части морально-боевого духа: дезертирство, уклонение от службы. Но к тому есть значительно больше причин, чем сегодня у нас по этой проблеме, — религиозные, родоплеменные отношения, а в целом гражданская война.
Когда мы утверждали, что после вывода наших войск афганская армия будет способна самостоятельно выполнять боевые задачи, многие в это не верили. А на Западе прямо заявляли: с уходом последнего советского солдата режим в Кабуле падет и все развалится. Американцы, англичане и некоторые другие даже поспешили отозвать свои дипломатические представительства из Кабула. Вот сегодня им приходится действительно спасать своих дипломатов уже от реальной опасности (от талибов).
Тогда же их прогнозы не оправдались. Ожесточенные натиски мятежников весной и особенно летом 1989 года были отбиты, а оппозиция, открыто и полностью поддержанная Пакистаном, в этих боях проявила полную неспособность решать задачи силой. Под Джелалабадом она вообще потерпела полное поражение. Ничего также не получилось у мятежников ни с Гератом, ни с Кандагаром, ни тем более с Кабулом.
Как уже было отмечено, в течение почти трех лет афганская армия после вывода наших войск успешно (именно успешно!) решала боевые задачи. И лишь по приказу Верховного главнокомандующего — президента страны добровольно сложила оружие. Наджибулла во имя интересов народа и достижения мира на афганской земле снял с себя президентские обязанности и передал власть временному правительству, которое должно было подготовить и провести всеобщие выборы. Фактически в этом немаловажную роль сыграла предательская и недальновидная политика ельцинской России, которая полностью бросила дружественный нам Афганистан и создала условия для торжества в этой стране сил, враждебных России, а также дала возможность фундаменталистам, да и вообще всевозможным бандам и контрабандистам перебираться в Таджикистан и инициировать там боевые действия. То есть
фактически замысел, которым нам много лет угрожал Г. Хекматиар, частично сбылся. Дестабилизация обстановки в бывших республиках Средней Азии, и в первую очередь в Таджикистане и Узбекистане, — это результат «деятельности» Горбачева—Ельцина.
4. Кто есть кто в Афганистане.
Наконец, с Соединенных Штатов, Пакистана и оппозиции (т. е. с «Альянса семи») были сброшены маски, долго скрывавшие истинные их цели и намерения.
Используя исламский фактор, лидеры оппозиции во главе с Хекматиаром объявили «джихад» («священную войну») за свободу своей страны, войну против «неверных», т. е. надо понимать, против советских войск. Но вот советские войска выведены, а война продолжается. И теперь уже мусульмане убивают мусульман. Стало ясно, что так называемым «борцам за свободу» прежде всего нужна была только власть! Власть любой ценой, чтобы продолжать обогащаться.
Вы только представьте, читатель, после вывода советских войск по населенным пунктам Афганистана с 1989 по 1992 год отрядами оппозиции было выпущено несколько миллионов (!) снарядов, мин и ракет. Но ведь там же живут братья-мусульмане... «Неверных» нет. Они ушли. А варварские обстрелы Кабула? Погибли и пострадали десятки тысяч человек. Снова огромные колонны беженцев по всей стране. Опять наступили черные дни. А ведь уже с 1987 года дело шло реально к нормализации положения. Кабул практически год не обстреливался.
Теперь лишь слепой не видит, что понятия морали — общечеловеческой ли, мусульманской ли — вообще несовместимы с такими лидерами, как Г. Хекматиар и ему подобные.
Еще и еще раз хочу показать лицо Хекматиара. То он в свое время был членом НДПА (той же партии, куда входили Тараки, Кармаль, Наджибулла). Выступал против монархии, участвовал в изгнании из страны короля Захир Шаха. Затем выступил против режима президента Дауда.
Когда к власти пришла НДПА, Хекматиар вышел из ее состава и стал бороться с Тараки. Тараки не стало — выступил против Амина. Последнего убрали — ему не понравился Кармаль. Во главе страны Наджибулла — Хекматиар выступает против него с еще большей силой. Наджибулла передал власть представителям оппозиции — Хекматиар ведет бои и против них (Моджедади, Гелани, Раббани). Ему нужна власть, а не джихад.
О какой «защите» афганского народа могут говорить такие лидеры? «Защита народа» — это ширма. А фактически народ у них был как послушное оружие, стадо баранов. И таких, как Хекматиар, много.
Наши средства массовой информации пытались объяснить ввод советских войск в Афганистан очень туманно: помочь отразить внешнюю агрессию (?). Это объяснение было действительно неуклюже. Надо было четко и ясно рассказать всем народам мира, что на деньги и средства США, Саудовской Аравии и других стран на территории Пакистана, в специально построенных центрах готовились боевые отряды, цель которых — свергнуть власть народа в Афганистане и поставить власть, угодную США и Пакистану, а со временем сделать и Афганистан составной частью «Великого Пакистана». И эти банды-отряды засылались в Афганистан. Их надо было ликвидировать силами афганской армии, которая с вводом наших войск освобождалась от функций охраны различных объектов.
Засылка тысяч таких отрядов с вооружением и боеприпасами с целью ведения боевых действий — разве это не агрессия? Конечно, агрессия. Откуда? Извне — из Пакистана. То есть оппозиция, организовав в стране гражданскую войну, готовила свои отряды не только в Афганистане, но и на территории Пакистана.
Но в представлении даже некоторых военных словосочетание «внешняя агрессия» понимается как нечто типа нападения Германии на СССР. Кстати, в 20-х и даже в 30-х годах басмачи с территории Афганистана налетали на города Средней Азии — это тоже была агрессия, поддержанная Англией. А что касается объяснений, что якобы 40-я армия фактически была введена в Афганистан, чтобы свергнуть X. Амина и поставить у власти Б. Кармаля так это вообще бред. Для решения такой задачи вполне было достаточно парашютно-десантного полка плюс одного батальона спецназа и отряда КГБ «Альфа».
Говоря об оппозиции, несомненно, то же самое можно сказать и в отношении США. Если американцы действительно хотели, чтобы на афганской земле был мир, они бы содействовали ликвидации формирований моджахедов на территории Пакистана одновременно с выводом советских войск из Афганистана. Но это было не в их интересах. Им надо было свергнуть режим Наджибуллы, чему горбачевское и особенно ельцинское руководство фактически содействовало.
Но жизнь показала, что альтернативы политике национального примирения, которую проводил Наджибулла, не было и нет. Думаю, ее и не будет. И то, что так называемые талибы зверски убили Наджибуллу — верного сына афганского народа, — это только подтверждает, что народ имеет дело с бандитами. Совершено преступление не только перед Афганистаном, но и перед человечеством. Президент Ельцин способствовал этому, хоть и косвенно (как и смерти Хонеккера, Живкова, расстрелу Чаушеску).
5. О «параллелях»: Вьетнам — Афганистан и даже Чечня.
Определенными кругами в нашей стране и вне ее упорно навязывалась параллель между вводом наших войск в Афганистан и действиями американской армии во Вьетнаме. Параллель была выгодна этим силам по политическим соображениям. Теперь этот миф, казалось бы, уже развеян: между теми и другими событиями нет ничего общего — ни по целям, ни по задачам, ни по методам действий, ни по количеству привлеченных сил, ни по итогам — политическим, военным, материальным.
Но одну параллель я все-таки проведу, и далеко не в нашу пользу. Это пребывание войск своего государства в другой стране и освещение их деятельности в прессе. Американцы сделали это гласно и открыто — все в мире знали, что они во Вьетнаме, что ведут войну, какие потери и т. д. Отдавались, как и положено, должные почести погибшим воинам, исполнившим свой долг.
У нас все было сделано мерзко. Поначалу не только не разрешали писать, но и говорить о проблемах Афганистана. Ну почему надо было скрывать от своего народа, что решено послать сыновей народа на войну? Почему мировая общественность не должна была знать о целях и задачах ввода наших войск в Афганистан еще до их ввода? Ведь цели были благородные. И даже самое святое — захоронение погибших — и то испоганили.
Прискорбно, но факт. И идеологом всего этого был М. Суслов, а продолжателями в последующем — Горбачев и Яковлев.
Но вернемся и поговорим по проблемам-параллелям, о которых так заботятся наши недоброжелатели.
Мы вошли в Афганистан по настоятельной просьбе законного и единственного правительства этой страны. Некоторые аналитики пытаются бросить тень на законность правительства Амина, тем более что его тоже убили. Но, во-первых, учитывались все просьбы Афганистана (и периода Тараки тоже) и, во-вторых, с формальных позиций никто не может усомниться, что правительство было законным.
Нашей целью было одно — помочь стабилизировать обстановку, примирить противоборствующие стороны. Ничего мы захватывать не намеревались, никого покорять или побеждать не думали — нам этого не нужно. Поэтому и задачи войскам ставили соответствующие: стать гарнизонами и не ввязываться в боевые действия. Но когда нам их навязали, то наши войска обязаны были принять ответные меры. Однако и в этих условиях наши части в основном участвовали в охране различных объектов и населенных пунктов, в отражении нападений банд, в перехвате караванов с оружием и боеприпасами, которые засылались с территории Пакистана, в охране и проводке автомобильных колонн с грузами.
Американцы же вели бои с армией освобождения Южного Вьетнама, проводили массированные бомбардировки на севере страны.
Методика и тактика их действий — полярная противоположность нашим. Мы взаимодействовали с народом и правительственными войсками Афганистана. Американцы вели бои против народа Вьетнама, придерживались тактики «выжженной земли». Это был скрытый геноцид — применялись напалм, ядовитые газы, дефолианты.
Если мы максимально привлекли в Афганистан около 100 тысяч военнослужащих, а вооружение только то, что имелось по штату в этой группировке, плюс армейскую и фронтовую авиацию, то американцы имели во Вьетнаме более чем полумиллионную армию. И привлекали к боевым действиям все виды авиации, включая стратегическую, а также силы военно-морского флота.
Можно подчеркнуть, что наши войска оставили Афганистан в результате многосторонней договоренности, инициатором которой был Советский Союз. 40-я армия вводилась в Афганистан, исполняя свою интернациональную миссию, и вернулась на родину с честью и достоинством, выполнив свой долг. К сожалению, были у нас и потери — погибло 13 887 человек и 312 пропало без вести.
Американцы же во Вьетнаме потерпели полное поражение вместе с их сайгонскими марионетками, и именно это вынудило США в январе 1973 года подписать Парижское соглашение о Вьетнаме. Общие их потери составили около 280 тысяч человек. (Кстати, они никогда и нигде эту цифру не называют, мы же говорим о своих потерях в Афганистане по поводу и без повода. Американцы потеряли во Вьетнаме огромное количество боевой техники (только вертолетов и самолетов более 9 тыс. штук.) Пребывание американских войск во Вьетнаме завершилось позорным бегством из этой страны. Сегодня можно было бы об этом и не говорить (не отвечает «общему курсу»!), но к этому высказыванию вынуждают именно те, кто пытается вывести в одну плоскость нашу 40-ю армию и американский экспедиционный корпус.
Иные «специалисты» по афганской проблеме подбрасывают, например, такой тезис: «Но ведь советские войска, как и американцы, все-таки не разгромили отрядов оппозиции, не победили их?!» Да, не победили. Но ведь перед нами и не стояла такая задача — кого-то победить! Мы уже на эту тему говорили. Повторю еще и еще раз: примирение враждующих афганцев — вот что было главной целью. Но могла ли разгромить моджахедов наша армия? Несомненно! Однако для этого потребовалось бы увеличить в три-пять раз количество наших войск и развернуть боевые действия авиации по базам и центрам подготовки отрядов оппозиции на территории Пакистана. Уверен, что такая задача была бы выполнена успешно в течение нескольких месяцев. Но она вызвала бы больше жертв с обеих сторон, в том числе и среди мирного населения, а это не отвечает ни нашим интересам, ни интересам народа Афганистана.
А теперь несколько слов о Чечне. Несколько слов — не потому, что Чеченская Республика Ичкерия не заслуживает большего, нет. О ее прошлом, настоящем и будущем можно и нужно писать книги. Однако здесь речь идет лишь о «параллелях», которые знатоки афганской проблемы пытаются провести с Чечней.
На мой взгляд, постановка такого вопроса не только неправомерна — она неэтична и крайне вредна. Она наносит огромный ущерб национальному вопросу, который и без того у нас опустился ниже родоплеменных отношений в Афганистане (возьмите, к примеру, отношения к русским в Эстонии и в Латвии — они хуже, чем у пуштун к хазарейцам).
Ну о каких сравнениях может идти речь, если война в Афганистане и война в Чечне относятся к совершенно разным категориям?!
Война в Афганистане для советского солдата — это война на территории чужого государства. Наш воин выступал в роли интернационалиста. Он осознанно помогал дружественному нам государству стабилизировать обстановку одновременно и тем самым осознанно отстаивал интересы нашего Отечества. Ни одного поражения наши части в Афганистане не имели и ни разу не отходили с тех рубежей, которые были взяты.
Война в Чечне для российских солдат — это фактически боевые действия по уничтожению банд международного терроризма на нашей территории. Печально, что для нашего солдата эта война была в течение 1995 и 1996 годов сплошным поражением и отступлением. При этом отступление приходилось совершать по команде и даже в тех случаях, когда ходом боя и вообще обстановкой оно совершенно не вызывалось, о чем мужественно сообщал нашему народу генерал К. Б. Пуликовский. В 1999-м году боевые действия возобновились, и будем надеяться, что их будут вести до полного разгрома террористов и создадутся нормальные условия для жизни народа в Чечне.
Поэтому параллели здесь, конечно, никакой не может быть. По-моему, и бывший президент Российской Федерации, развязавший чеченскую войну, даже сегодня не способен ответить, что это была за война, с какими целями она велась, почему он решил ее начать и можно ли было избежать войны в Чечне вообще. (Он решил — и все! А штэ?!)
6. Боевой опыт наших войск в Афганистане.
Войска 40-й армии, прошедшие Афганистан, а также наш военный советнический аппарат, работавший в частях афганской армии, приобрели колоссальный боевой опыт. Это, несомненно, обогатит нашу теорию и практику организации и ведения боевых действий в горноскалистой и пустынной местности. Особое значение имеют: организация взаимодействия, в первую очередь, между мотострелками, артиллерией и авиацией, а также при совместных действиях с частями афганской армии; ведение боя в ущельях, на разобщенных направлениях, в населенных пунктах и «зеленке» (местность, поросшая высоким кустарником или виноградником); перехват караванов с оружием и боеприпасами на горных тропах; сопровождение колонн с грузами; охрана магистралей и других объектов; ведение боевых действий фронтовой и армейской авиацией в условиях применения противником современных средств ПВО; проведение разминирования в различных условиях обстановки; строительство дорог на вертикальных обрывах скалистых участков; блокирование и проведение «чистки» крупных районов.
Отдельно необходимо отметить проведение исследований в целях совершенствования боевой техники и вооружения. Значительное усовершенствование получили авиация, артиллерия (особенно реактивная), разведывательные и инженерные средства. Сделаны изобретения.
Огромный опыт приобретен в организации технического и тылового обеспечения. Исключительное значение имели обеспечение личного состава питьевой водой, проведение профилактических санитарно-гигиенических мероприятий. Особенно ярко проявилось медицинское обеспечение и в первую очередь полевая хирургия, лечение тяжелых болезней типа гепатита, малярии, желудочно-кишечных заболеваний.
Венцом нашего военного опыта является управление войсками в различных видах боя и условиях обстановки. В бою и на марше, зимой и летом, днем и ночью, на вершинах гор и в ущелье, в населенном пункте и в пустыне — непрерывное и надежное управление не только обеспечивало успех, но и служило достижению главной цели: недопущению неоправданных потерь.
И, наконец, для всех родов войск, для всех категорий военнослужащих и служащих Советской Армии Афганистан стал школой боевого, политического, морально-психологического и нравственного воспитания. Побывав в Афганистане, а тем более хоть один раз в бою человек преображался. Человеческие отношения в боевых условиях раскрываются безгранично и полностью. Если в мирной жизни
могут быть какие-то декорации, то в условиях боевых все, что есть в человеке, — открыто как на ладони. И взгляды на жизнь у него формируются прямые и честные. Бывали исключения, но это редкость. Воин-«афганец» совершенно иначе смотрит на товарищество и дорожит им. Более восприимчив ко всему окружающему, не терпит несправедливость и ложь, рвачество и тунеядство, чванство и бюрократизм. Его сердце открыто для добра, он порядочен и человечен, но становится железным и злым, когда имеет дело со злом и мерзостью.
«Афганец»! Сейчас это слово звучит гордо. Это наш солдат и офицер, побывавший в Афганистане. К «афганцу», как правило, относятся с уважением. Однако было время, когда это же слово стало чуть ли не ругательным (о чем уже писалось). Некоторые политологи и журналисты пытались негативную оценку принятого руководством страны неудачного решения перенести на всех, кто, выполняя приказ и воинский долг, находился в Афганистане. Мол, все виноваты! Это выглядело не только оскорбительно, но и пошло. И так мог писать только тот, кто не чувствовал, что война — это жизнь или смерть.
В то же время сегодняшняя обстановка, тяжелые социальные аномалии и уродства нашей жизни, конечно, отрицательно сказываются на некоторых наших «афганцах». Разве они, как и фронтовики Великой Отечественной, не заслужили лучшей жизни? Почему она должна быть для них хуже, чем до ввода наших войск в Афганистан? Разве с приходом демократии и гласности, плюрализма мнений и многопартийности, с новым мышлением и переоценкой ценностей, проведением «исторических» реформ, в том числе с приватизацией — человек в России должен хуже жить, чем при сталинизме и в годы «застоя»? Но фактически все обстоит именно так. Рядовой человек не только стал нищим материально, потому что ему не позволяют заработать, применить свою профессию и способности, его обокрали и не только отняли его скудные сбережения, но и унизили, обрекли на полуголодное существование. Больше того — его обокрали духовно и нравственно, лишили возможности спокойно и свободно жить, утрачены идеалы, надежды. Он утратил свои права, которыми пользовался при советской власти: право на труд — это демократическое право. Народ не видит просвета в своей жизни, хотя страна самая богатая. Вечером он со страхом выходит на улицу. Даже в центре города, постоянно опасаясь оскорблений и унижений. Да чего там вечером! Среди бела дня любого могут застрелить в любом месте. Разве это жизнь? Ведь что бы мы теперь ни строили — социализм или капитализм, элементарный порядок в стране должен быть!
Сегодня весь народ страны, в том числе и наше будущее — молодежь ввергнуты в одну клоаку: наживу! Нажива любым путем: обманом, сокрытием своего достатка, воровством, бандитизмом, спекуляцией, невыплатой налогов, посредничеством, вымогательством, жульничеством, взяточничеством, проституцией, использованием служебного положения. При этом многие официальные лица смотрят на подобные деформации морали как на нормальное явление, присущее любому «современному государству». Помните выступление бывшего мэра г. Москвы Г. Попова еще в 1992 году в «Известиях» с обоснованием взяток: «надо их узаконить». А где же культура, искусство, духовность, мораль и нравственность, чистота отношений? Как мы сможем жить без этого и как нам быть, если все это тоже выброшено на дикий рынок? Ведь, оказывается, по Горбачеву и Яковлеву, именно это и есть высшие «общечеловеческие ценности». И если мы о них говорим, то они должны быть реальностью в нашем обществе, в нашей стране! У других народов — тоже, но об этом пусть они и их правительства позаботятся сами, а мы обязаны думать о себе.
Жаль, что некоторые «афганцы», попав в смуту сегодняшних дней, ломаются, поддаются соблазну «легкой жизни». А ведь «афганцы» — это наш золотой фонд. «Афганец» на любом участке — военном или гражданском — остается «афганцем»: будет действовать честно, умело, уверенно и выполнит задание с честью и достоинством. Государству, нашей общественности надо лишь позаботиться о том, чтобы для него были созданы хотя бы минимальные условия.
Наш народ вправе гордиться своими сыновьями, прошедшими афганское пекло. Другого подхода и не может быть. «Афганцы» — наша совесть и честь, наше достояние.
И хотя можно считать, что итоги афганской эпопеи подведены, но, на мой взгляд, было бы неправильным обойти некоторые вопросы государственного и личного порядка.
Конец войне? Да, но не для всех.
Фактически на завершающем этапе вывод наших войск начался 27 января 1989 года, когда на этот счет было принято решение Политбюро ЦК КПСС. Учитывая, что все сроки были уже по несколько раз исправлены, то проводы не получились такими торжественными, как на первом этапе. Однако было людно и очень печально. Многие прощались со слезами.
Командующий 40-й армией генерал-лейтенант Б. В. Громов распрощался с Кабулом 4 февраля, передав дворец Тадж-Бек, где располагался штаб армии, и все вокруг постройки, созданные нашими строителями, Министерству обороны Республики Афганистан. Новое место дислокации штаба армии было неподалеку от Хайратона. Там заранее было подготовлено все необходимое для уверенного управления войсками. В этот же день на западном направлении нашими войсками был оставлен город и аэродром Шинданд, где располагались штаб 5-й мотострелковой дивизии и многие ее части.
Оперативная группа Министерства обороны СССР оставила свою резиденцию и переехала непосредственно на кабульский аэродром и разместилась там в помещениях барачного типа, ранее принадлежавших 103-й воздушно-десантной дивизии. Месторасположение Оперативной группы было максимально хорошо обеспечено всеми видами средств связи. Мы имели также место для своего базирования и в жилом городке нашего советского посольства.
Мне к этому времени уже приходилось выступать не только в роли руководителя Оперативной группы, но и как Главнокомандующему Сухопутными войсками — заместителю министра обороны СССР. Осенью 1988 года, когда я прибыл в Москву с очередным докладом о состоянии дел в Афганистане, у меня состоялась встреча с заместителем министра обороны по кадрам генералом армии Дмитрием Семеновичем Сухоруковым, который по поручению министра обороны должен был прозондировать мое настроение — как я смотрю на должность Главкома Сухопутных войск и на должность Главкома войск Западного стратегического направления. Я откровенно сказал, что вообще не рассматривал вопрос о дальнейшей моей службе. Но если обстоятельства требуют — я готов. Однако опять ехать за рубеж нежелательно. На том мы и расстались. А потом уже, когда решение вопроса состоялось, Дмитрий Тимофеевич Язов позвонил из Москвы в Кабул и тепло поздравил меня с назначением на должность Главкома Сухопутных войск.
В этот период на Оперативную группу буквально свалилось несколько задач первостепенной важности: постоянно следить, чтобы не только сама 40-я армия обеспечивала свой выход, но и чтобы в этом процессе активно участвовали афганские войска, блокируя особо опасные районы от банд мятежников; ежедневно подводить итог — сколько и какого продовольствия наши колонны завезли в Кабул и кому это передано; круглосуточно заниматься приемом самолетов ИЛ-76 с мукой и другим продовольствием для Кабула (специально был организован воздушный мост); по ежедневным просьбам Наджибуллы — разбираться с различными недоразумениями, какие возникали у наших афганских друзей (в первую очередь среди военных в области их обеспечения).
Кстати, в отношении воздушного моста. Я попросил генерала Льва Борисовича Сереброва создать группу за счет нашей Оперативной группы и, привлекая, конечно, афганцев, четко организовать разгрузку прилетающих самолетов (в сутки 15—20 самолетов по 20 тонн) и раздачу продуктов горожанам в нескольких пунктах непосредственно в Кабуле. Наджибулла поддержал идею, видимо, предполагая, что при завозе всего этого на склады продукты вообще не достанутся населению. Лев Борисович прекрасно справился с этой задачей, опираясь на Козина, Ляховского и других офицеров. Анатолий Семенович Козин как всегда действовал самоотверженно, фактически работал круглые сутки, как и на строительстве линии электропередачи в районе Кандагара.
Приблизительно за неделю до нашего вылета из Кабула на должность Главного советского военного советника (он же и советник Наджибуллы) прибыл генерал-полковник М. А. Гареев, заменив генерал-полковника М. М. Соцкова. Дело в том, что советнический аппарат оставался в крайне сокращенном составе, а задачи были прежние. Учитывая, что за последний год советникам приходилось решать тяжелейшие проблемы, которые вынужденно создавали напряженность во взаимоотношениях, появление новой фигуры в роли Главного военного советника, тем более Гареева, было, на мой взгляд, решением удачным. Знание языка (дари), достаточная гибкость в отношениях и умение быстро и точно оценить ситуацию, несомненно, позволили ему в короткие сроки войти в контакт с Наджибуллой и его окружением, а личная смелость и решительность обеспечили, на мой взгляд, устойчивость афганских войск в первых сражениях. Особенно важно это было под Джелалабадом.
В последнее время мне приходилось заниматься лично с Наджибуллой фактически каждый день по несколько часов, разбирая ту или иную военную ситуацию на территории страны. В основном сводилось дело к тому, что я его успокаивал и старался возможно больше вселить уверенность в перспективу. Как-то даже намекнул ему, что было бы не плохо приглашать на этот конфиденциальный
разговор министра обороны РА Шахнаваза. На что Наджибулла, не задумываясь, ответил: «Я ему не верю». Мне, конечно, было некстати разбирать причины такого недоверия в период, когда пошел второй этап вывода наших войск. Но, желая смягчить обстановку и придать нашему разговору приемлемое направление, я сказал: «Я знаю, что вы полностью доверяете начальнику Генштаба генералу Делавару. И коль министр обороны вызывает у вас некоторые сомнения, то приглашайте их обоих и пусть начальник Генштаба вам докладывает и обстановку и предложения. Он вам лично предан полностью. А втроем вы обсудите и примите решение». Наджибулла немного повеселел и согласился.
Обо всем этом и других особенностях я, конечно, поведал М. А. Гарееву. Разобрали ситуацию на различных направлениях, и он стал «врастать». Конечно, доля выпала ему тяжелая, но, учитывая его личные высокие качества и несравненно возросший уровень афганской армии (в сравнении с 1980 годом), я чувствовал, что все обойдется. Хотя, если говорить об армии, то она, во-первых, несомненно, имела массу недостатков и, во-вторых, армией непосредственно командовал министр обороны РА, а не Гареев. И все-таки надежды были. И, как показала жизнь, М. А. Гареев свой долг выполнил с честью, за что заслуженно получил и воинское звание генерала армии, и орден Ленина.
14 февраля я попрощался с Наджибуллой. Решили никакой помпы не устраивать. Немного погрустили, вспомнили весь долгий и тяжелый путь. Я пообещал через два-три месяца прилететь. Наджибулла внимательно посмотрел на меня, а затем сказал: «Валентин Иванович, у вас в стране такое сейчас творится, что вам лично будет уже не до Афганистана. Виктор Петрович Поляничко от нас улетел и попал в Карабах. Звонил мне оттуда. Конечно, мы будем очень рады, если вы появитесь хоть на один день».
Затем я повстречался с премьер-министром Халикьяром, который сменил на этом посту неудачливого Шарка.
Халикьяр после губернаторства на Герате обрел большой авторитет и сейчас умело руководил правительством, был ближайшим соратником Наджибуллы. Говоря о председателе правительства, я должен отметить, что наиболее преуспевающим среди них был все-таки Кешманд, который длительное время возглавлял правительство и лично сам не был замешан ни в каких грязных делах.
Наконец, встретился и распрощался с основными министрами.
В середине дня у меня состоялась встреча в советском посольстве с представителем ООН — финским генералом Р. Хельминеном. Присутствовали советские корреспонденты. Господин Р. Хельминен рассказал в основном о содержании своего доклада в ООН, в котором выражалось удовлетворение своевременным выводом советских войск из Афганистана. В свою очередь я зачитал текст заявления советского командования, в котором выражалась благодарность представительству ООН за постоянное и тесное сотрудничество во время вывода советских войск из Афганистана. В то же время в нем отмечалось наше полное неудовлетворение отсутствием мер по поводу ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана, что, во-первых, является нарушением Женевских соглашений и, во-вторых, таит в себе потенциал продолжения войны в Афганистане и угрозу переброски боевых действий на территорию советской Средней Азии.
А вечером мы уже были на аэродроме, где нас ожидали три ИЛ-76 (они прибыли в Кабул с грузом и обратно забрали нас). В 19.30 взлетел один, затем второй самолет с личным составом, а в 20.00 взлетел основной состав нашей Оперативной группы. Вместе с нами летел и Юлий Михайлович Воронцов — чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Афганистане, он же первый заместитель министра иностранных дел СССР. Его после Москвы ожидали переговоры в Тегеране.
Провожало нас, как договорились, всего лишь несколько человек — только от советских представительств. Это делалось еще и потому, чтобы не привлекать внимание банд, вооруженных и дальнобойными реактивными снарядами и комплексами «Стингер». Прощание было короткое, но трогательное. Обнялись с каждым. От сердца к сердцу передавалась тоска. Нам, улетающим, было жаль остающихся, ведь будущее было со многими неизвестными. А остающимся было жаль, что мы их покидаем. Но и те, и другие выполняли свой долг.
При взлете и наборе безопасной высоты, так уж повелось, все хранили молчание (это около 30 минут). А когда вышли на маршрут Кабул — Ташкент, поздравили друг друга — все обошлось (т. е. нас не сбили). Но в полете как-то беседа не клеилась. Каждый, видимо, думал о своем.
Глядя на задумчивое лицо Ю. М. Воронцова, я почему-то вспомнил любопытную историю, которая касалась его и меня. Произошло это после вывода первой очереди наших войск, т. е. осенью 1988 года. Учитывая давление Москвы (особенно КГБ и МИДа) по поводу того, что военные должны разгромить формирования Ахмад Шаха Масуда, а его лично непременно уничтожить, и имея в виду, что первоисточником такого давления был Наджибулла, а также глубоко понимая, что совершается тяжелая ошибка и делается непростительный стратегический просчет, я решил встретиться с Ахмад Шахом лично. В связи с этим поставил задачу нашим разведчикам Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба готовить такую встречу.
Немного отвлекусь и скажу несколько слов о разведчиках ГРУ и КГБ, с которыми я работал в Афганистане.
Это удивительные и необыкновенные люди. В Афганистане для всех было тяжело, и особенно для тех, кто ходил на «боевые» (так у нас называли боевые действия всех видов). Но даже те воины, которые на них ходили, измученные и израненные после кровавых схваток, возвращались к себе домой, могли морально и физически передохнуть. А разведчики? Они каждый день балансируют на грани жизни и смерти. Каждый день ходят по лезвию бритвы.
Ведь им приходится в основном работать у них — у мятежников, большая часть которых — бандиты. И то, что каждый день разведчики со «своими» мятежниками троекратно обнимаются (кстати, не все мятежники это позволяли) — это еще не значит, что они к тебе с добром и открытым сердцем — тут же может кто-то всадить в спину нож или распороть живот. Это в лучшем случае, а в худшем — схватят и начнут четвертовать, а перед этим отрежут уши, нос, язык и все остальное... Вырвут глаза, ногти, зубы... Вырежут или выжгут на груди и спине звезды... Останки от такой жуткой казни я видел не один раз.
Конечно, было и беспощадное возмездие. Но человека не вернешь.
И вот максимально приближенными были к такому исходу наши разведчики ГРУ и КГБ. Я их глубоко уважал, многих знал лично, исключительно ценил и всячески оберегал от разных бед. Помню, даже начальник разведцентра в 1985 году подвергся злостному навету. Вышестоящие органы толком не разобрались и отправили его в Советский Союз (на Дальний Восток) как несправившегося. Представляя всю эту несправедливость, я все-таки добился, чтобы офицера наградили орденом Красного Знамени и тем самым реабилитировали его в глазах офицеров.
Разведчики «грушники» и «кагэбисты» делали свое дело без шума и суеты, но результаты этих действий часто стоили крупной операции.
Вот и в этот раз. Я вызвал к себе подполковника, чтобы лично поставить задачу об организации моей встречи с Ахмад Шахом (разведчик был «свой человек» в отрядах Ахмад Шаха на перевале Саланг). Он явился неслышно и негромко представился. Офицер выше среднего роста, лет 30—35. Поздоровались (рука жесткая, сухая и крепкая). Предложил ему сесть и начал рассматривать. Когда-то черная шевелюра уже с сединой. Лицо и руки смуглые. Черты лица тонкие, хотя скулы широкие. Глаза большие и голубые, как озера в Карелии. Под униформой чувствуется крепкое сбитое тело, плечи крутые. Держится очень спокойно, уверенно и ровно.
—  Вы будете записывать?
—  Нет, я все запомню, — сказал подполковник. Я решил сразу перейти к делу:
—  Мне нужно лично встретиться с Ахмад Шахом.
У подполковника никаких эмоций и никакого движения лица, будто мы беседуем на какую-нибудь бытовую тему. После небольшой паузы я добавил:
—  Чем быстрее такая встреча будет организована, тем лучше.
Подполковник без жестов и не отводя своего взгляда говорит:
—  Масуд сейчас в Панджшере. Но учитывая, что он почти ежесуточно меняет свое место, для решения этой задачи потребуется минимум двое суток.
— Я согласен. Какие, на ваш взгляд, могут быть условия со стороны Ахмад Шаха?
— Главное — это встреча на его территории и без охраны с вашей стороны. Безопасность он обеспечит.
— А будет ли он интересоваться вопросами, которые я буду поднимать?
— Вначале, мне кажется, надо в принципе договориться с ним о встрече. Получив его согласие, затем предложить вопросы для обсуждения. Он очень чувствителен и если на него навалиться сразу и с тем и другим, то может неправильно истолковать ваши намерения.
— Хорошо. Решили.
—  Разрешите действовать?
Получив разрешение на выполнение намеченного плана, подполковник ушел так же незаметно, как и пришел.
Раздумывая о возможном дальнейшем развитии событий, я пришел к выводу, что, конечно, о возможной встрече с Ахмад Шахом Масудом надо поставить в известность нашего посла Ю. М. Воронцова и президента Афганистана Наджибуллу. Негоже организовывать такие шаги за спиной главы дружеского нам государства, даже если этот глава патологически не переносит Масуда. Должно быть все честно и открыто.
В связи с этим я отправился к Юлию Михайловичу Воронцову. Изложил ему суть проблемы, т. е. намерение встретиться с Ахмад Шахом с целью договориться с ним о недопущении возможной блокады его отрядами дороги Термез — Кабул на участке перевала Южного Саланга. В обмен на это мы могли бы всячески содействовать в разрешении следующих вопросов в его пользу: полное прекращение всех видов обстрелов (в т. ч. авиацией) территорий, которые находятся под контролем его отрядов; оказание гуманитарной помощи населению этих территорий; установление автономии (в составе Афганистана) северо-западной части страны, где проживают в основном таджики; сохранение за этой автономией на правах собственности копий (рудников) по разработке лазурита и непрепятствование его продажи (вывоза) за пределы Афганистана; участие представителей автономии в составе центральной законодательной, судебной и исполнительной власти; организация строительства на территории автономии школ, мечетей и больниц; восстановление транспортных коммуникаций с основными населенными пунктами (а с главным городом автономии — авиационного сообщения). Были названы и некоторые другие вопросы.
Юлий Михайлович «загорелся» и решительно заявил, что он тоже хочет участвовать в этой встрече, т. е. мы с ним вдвоем должны ехать к Ахмад Шаху. Я, естественно, стал его отговаривать:
—  Ведь все может произойти. Вплоть до захвата в заложники или казни. Коварство, к сожалению, характерная черта многих главарей. Одно дело, если я попаду в этот капкан, и совершенно другое дело, если попадется чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Афганистане, он же первый заместитель министра иностранных дел СССР. Нет, это невозможно.
— Валентин Иванович, невозможно другое. Это чтобы советский посол стоял в стороне, как наблюдатель, когда будет решаться важнейшая, фактически стратегическая, задача для создания благоприятных условий Афганистану? Я просто обязан в этом участвовать.
Чем больше я его отговаривал, тем больше он на меня напирал. Наконец, я пошел на последний шаг:
—  Юлий Михайлович, вы видели, как они казнят людей, как их четвертуют или какие останки после казни? Ведь это ужас. Да и как расценят в Москве этот шаг? Конечно, отрицательно. Там прямо скажут, что его никто на это не уполномачивал, сам виноват.
— Я приехал в Афганистан не для того, чтобы прятаться от опасностей, а проводить политику Советского Союза по максимальной стабилизации обстановки в этой стране, прекращения войны и создания мирной жизни. Мир и мирная жизнь у соседнего нам государства — важнейший фактор для нашего народа. А то, что кто-то как-то подумает о моем поступке — это их дело. Я выполняю свой долг и не намерен звонить в Москву о каждом своем шаге. Кстати, а вы сообщили своему руководству, что намерены поехать к Ахмад Шаху?
— Да нет... Нет такой необходимости. Я и в прошлом по такому поводу не делал сообщений. Они просто не разрешат — это же надо брать на себя ответственность. А для меня важно максимально продвинуться вперед с умиротворением Ахмад Шаха и Наджибуллы.
— Вот видите! И когда мы будем это пробивать вместе, то будет больше шансов.
— Согласен.
В связи с этим я дал дополнительные указания разведчику — на встрече будет и посол Советского Союза.
Мы отправились к Наджибулле. Я изложил ему теперь уже наш с Юлием Михайловичем замысел действий, не затрагивая конкретных вопросов. Приняв нас как всегда радушно, Наджибулла по мере моего сообщения становился все более мрачным. Чтобы как-то его приободрить, Юлий Михайлович стал строить «розовые» перспективы, что в итоге вынудило Наджибуллу согласиться. Хотя он не мог не согласиться, учитывая, что предложение делается на таком уровне. Без присущей ему темпераментности начал выражать свое отношение к этому вопросу. Отведя взгляд куда-то в сторону, говорит, что да, конечно, вопрос важный, он имеет для Афганистана и в первую очередь для Кабула первостепенное значение, что он (Наджибулла) всегда заострял внимание советских друзей на этой проблеме и что если уж ничего не получилось с уничтожением банд Ахмад Шаха, то можно попробовать и этот путь. И заключил: «Если у вас что-то получится — что ж, будем рады».
Когда мы вышли от президента и отправились на машине к себе, Юлий Михайлович не выдержал:
—  Он идею не воспринял, хотя и согласился. Когда у нас может состояться встреча с Ахмад Шахом?
— Думаю, что уже на этой неделе. А что касается «восприятия», то этого и следовало ожидать. В Афганистане если создан образ врага, то этот враг до конца. Никто и ничто это не изменит.
— Желательно со встречей решить возможно быстрее.
— Конечно. Мы будем стараться сделать все, если нам не помешают...
Юлий Михайлович посмотрел на меня вопросительно. Я ответил: «Этого исключать нельзя».
Через два дня (как условились) разведчик доложил, что Ахмад Шах весьма положительно отнесся к предложению о встрече и просит прислать ему заранее вопросы, которые предполагается обсудить. Что мы с Юлием Михайловичем и сделали. Разумеется, во главу поставили условие — обеспечить беспрепятственный гарантированно безопасный проезд любых колонн или отдельных автомобилей через перевал Саланг.
Оформляя наши предложения по вопросам, которые мы будем обсуждать с Ахмад Шахом, Юлий Михайлович предложил их подписать. При этом подписали на русском и английском языках. Мало того, он поставил посольскую печать. Все это приобрело официальную форму высокого уровня. Я передал этот документ разведчику и сказал, чтобы устно передали, что мы готовы к такой встрече на условиях Ахмад Шаха. То есть маршрут нашего выдвижения, время и место встречи определяет он. Мы с Юлием Михайловичем прибываем на одном автомобиле «УАЗ» без охраны, но с переводчиком. Таким образом, нас с водителем будет четыре человека.
Через два дня нам становится известным пункт встречи (это в разбитом кишлаке при входе в Панджшерское ущелье). Время назначено на третьи сутки на утро. Это нас вполне устраивало. Я решил заранее заслать в Джабаль-Уссорадж «УАЗ», на котором будем ехать, а сами до этого пункта под охраной поедем пораньше утром в день встречи. Фактически до Джабаль-Уссораджа потребуется минут 40 и далее на «уазике» еще минут 25—30.
В тот же день, как нам сообщили о месте и времени встречи, мы с Юлием Михайловичем прибыли к Наджи-булле и оповестили его. Внешне он отнесся ко всему спокойно и одобрительно. Мы начали зондировать почву в отношении тех вопросов, которые намерены поднять в беседе с Ахмад Шахом. Наджибулла поддерживал их. Даже ни разу не попытался продискуссировать хотя бы по какой-нибудь проблеме, что на него было не похоже. Все принял и пожелал успехов.
— Вы заметили, на какой ноте закончил разговор Наджибулла? — обратил я внимание Воронцова.
— Поживем — увидим. Не будем торопиться с выводами.
—  И все же это как-то его обязывает...
Юлий Михайлович улыбнулся, но ничего не сказал.
Мы начали готовиться к поездке. Конечно, по маршруту от Кабула до Джабаль-Уссораджа пришлось провести ряд мероприятий, позволяющих гарантированно безопасно проехать послу в установленное время. Хотя в принципе здесь было много «злых» банд, которые занимались грабежами на дороге. Имелись и одиночные «охотники» (или пары), которые выжидали какую-нибудь добычу.
Все развивалось вроде нормально. Во второй половине дня накануне нашей поездки разведчики доложили подтверждение Ахмад Шаха о готовности завтра утром встретиться. А вечером перед заходом солнца мне вдруг докладывают: место предстоящей встречи и весь прилегающий район разбомбили самолеты ВВС Афганистана. И что есть большие жертвы. Встреча сорвана.
Предчувствие, которое меня преследовало все это время, что нам могут помешать, — подтвердилось. Звоню Воронцову. Тот возмущен. Едем к Наджибулле (хоть и поздно). Тот играет крайне удрученного этой печальной вестью и при нас вызывает к телефону командующего ВВС генерала Кадыра и делает ему разнос по всем правилам. При этом частично говорит на пушту, а частично по-русски (Кадыр русский знал), в том числе такую фразу: «У меня здесь рядом советские товарищи посол Воронцов и генерал Варенников — мне стыдно перед ними за то, что сделала ваша авиация. Это позор. Завтра утром доложите, кто виновен в этом».
Мы поехали в посольство с Юлием Михайловичем в одной машине, чтобы обсудить ситуацию и принять решение. Захлопнув дверцу, Воронцов в сердцах говорит:
— Этого следовало ожидать. Он противник этой встречи. И он же отдал приказ все разбомбить.
— Я такого же мнения. Думаю, что Наджибулла и «не найдет» виноватых, но нам с этим мириться нельзя.
— Верно. Надо вторично просить Ахмад Шаха о встрече.
—  Я напишу ему записку, в которой принесу извинения и предложу назначить новое место встречи.
Ю. Воронцов согласился. Я постарался организовать все заново. Подполковник-разведчик с устным ответом Ахмад Шаха пришел только через четыре дня. Сказал, что Ахмад Шах очень возмущен, и даже сказал, что если будут проводить расследование, то он может дать фамилии тех летчиков ВВС Афганистана, которые бомбили (он все знал через свою разведку в штабе ВВС). И все-таки мы организовали вторую встречу. Но и она прошла по такому же сценарию, только вместо авиации выступила дальнобойная и реактивная артиллерия. Опять было все сорвано. Опять извинения. Через две недели с большим трудом еще раз договорились о встрече, это уже в третий раз. И эта встреча была сорвана.
Мы с Юлием Михайловичем решили отказаться от этой идеи и даже не ставить этот вопрос перед Наджибуллой.
Все было ясно. В глаза нам говорил, что он эту акцию приветствует, а параллельно отдавал распоряжение о недопущении такой встречи. И причины ясны — личная ненависть к Ахмад Шаху.
Самолет летел в черно-синем звездном небе и вез нас домой в Советский Союз, а у меня из головы не выходили тяжелые картины жизни афганского народа, которые довелось видеть за эти годы. Сколько было допущено ошибок и как тяжело было их исправлять! Война войной (и это главное), но тяжелейшие природно-климатические условия давили, как пресс. Все-таки это были тяжелейшие годы. Ранения, заболевания гепатитом, малярией, желудочно-кишечными — все это оставляло свои шрамы-отметины. Особенно тяжело переносилась гибель товарищей.
Я стал перебирать в памяти все «переплеты», в какие попадал лично, ибо не раз находился в самых обостренных условиях с риском для жизни. Из соображений этики рассказ о них опущу, но о болезнях своих вспомню. Видно, после Чернобыля мой капитально облученный организм не смог сильно сопротивляться болезням так, как это было до того. Иммунная система была значительно подавлена. Поэтому по возвращении в Афганистан я подхватил сразу и малярию и двухсторонюю пневмонию. В госпиталь не лег, а лечился, находясь на службе в Оперативной группе. Месяц меня лечил подполковник Бледный. Я похудел на 16 килограммов, потому что совершенно ничего не ел. Глотал по 12 таблеток три раза в сутки. Когда меня уже начали покидать силы и я понял, что это уже
конец, то объявил: никаких таблеток не пью, все необходимые лекарства только через капельницы и инъекции. Одновременно приказал привезти мне сухое вино «Каберне». С этого момента стал оживать. Кстати, когда я только слег, то главный терапевт Вооруженных Сил, который прилетел, разумеется, не только ради меня, а посмотреть и других больных, сделал заключение: дело идет на поправку (это о пневмонии). Через пару дней он улетел, а у меня внакладку — малярия. Но самое интересное — ни министр обороны С. Л. Соколов, ни начальник Генштаба С. Ф. Ахромеев даже ради приличия не предложили, чтобы я выехал в Москву, на лечение. Конечно, я бы не улетел, но все-таки... И это не забывается.
Прихватил я в Афганистане еще одну болячку и носился с ней до марта 1991 года. Когда стало совсем уж невмоготу, меня располосовали, очистили от скверны, и вот еще дышу, да еще и тружусь.
Во время полета из Кабула «последним» рейсом и думая об Афганистане, о наших воинах, погибших и живых, я думал и о том, что нас ждет в Советском Союзе, на моей Родине, которая с 1985 по 1989 годы резко преобразилась к худшему.
А в Афганистане мне довелось побывать еще и после вывода наших войск.
Дело было так. После 15 февраля 1989 года наши поставки в Афганистан были прекращены. Тем самым формально и односторонне (т. е. только нашей стороной) выполнялось положение Женевского соглашения о прекращении поставок вооружений, боеприпасов и другого военного имущества враждующим сторонам. Однако США не только не прекратили свои поставки оппозиции, а, наоборот, усилили их. Поэтому уже в марте 1989 года Наджибулла официально обратился по этому поводу к советскому руководству, а последнее в лице Политбюро ЦК КПСС в своем постановлении от 12.03.89 г. объявило решение о возобновлении поставок. На этой основе создается «воздушный мост» Ташкент — Кабул и формируются четыре автоколонны по сто большегрузных автомобилей каждая, которые должны возить грузы в Кабул (водители-добровольцы с высокими окладами).
Естественно, непосредственное руководство этими мероприятиями было возложено на меня, как на Главнокомандующего Сухопутными войсками и военачальника, знающего эту проблему. Изучив обращение Наджибуллы, я взял с собой небольшую группу толковых офицеров, в том числе полковника А. А. Ляховского, который прекрасно помогал мне во многих поездках, и полетел в Термез. Предварительно попросил передать мою просьбу Наджибулле, чтобы он прислал в Хайратон (главная база Афганистана по другую, относительно Термеза, сторону реки Амударьи) вице-президента генерала Рафи. С ним на месте мы должны были решить все проблемы обеспечения страны и ее Вооруженных Сил.
Пограничники получили все команды о переезде моей группы через границу. Встреча с афганскими товарищами была очень приятной, правда, с кое-какими особенностями. Мы приехали в камуфлированной форме, в сапогах, а Рафи и его окружение — в щегольских костюмах, в лакированных туфельках и т. п. Но несмотря на это, я потаскал (каюсь!) группу Рафи по всей базе, в том числе и там, где грязь по колено. Зато показал, какие у них громадные запасы и оружия, и боеприпасов, и продовольствия. Мука и сахар в мешках лежали даже под открытым небом, так как хранилища оказались забиты полностью. Надо только вывозить. И когда в итоге я сопоставил, что просит Наджибулла и что афганцы имеют в Хайратоне, то оказалось, что запрос мог быть покрыт 10—15 раз только за счет уже имеющегося запаса. Тем не менее в заключение я сказал, что приехал не ревизию делать, а предложить афганской стороне развернуться с подвозом самостоятельно. Что же касается нашей помощи, то я объявил и о существовании «воздушного моста», и о четырех колоннах автомобилей по сто единиц каждая. Кстати, посоветовал использовать эти колонны для вывоза продовольствия базы Хайратон, для чего предложил максимально усилить погрузочно-разгрузочные команды.
Все предложения были приняты. Работа закипела. А через месяц, т. е. в апреле, я еще раз заглянул в Хайратон. И еще раз подтолкнул афганцев к действиям. Кстати, самолетами мы перебрасывали тысячи штук огнеметов «Шмель», которые были быстро освоены и эффективно применены в боях под Джелалабадом.
Потом у меня состоялась поездка в Кабул и в Кандагар. Как я и обещал Наджибулле, в мае 1989 года я прилетел в Кабул. Естественно, предварительно доложив о своем намерении министру обороны и получив от него добро (но о своем замысле слетать еще и в Кандагар — не говорил). И вот я наконец у радостного Наджибуллы. По сравнению с недавним прошлым, он заметно отличался большей степенностью, уверенностью. Это было очень важно. Если тогда он был нервозен и излишне суетлив, что можно было объяснить неясностью обстановки и особенно перспективы, то теперь все это исчезло. Когда он пожал первые плоды побед под Джелалабадом без малейшего участия советской стороны, то и пришла эта уверенность.
— Ну, вот, как мы с вами говорили, так и получилось: Вооруженные Силы Афганистана способны отразить удары любого агрессора, — начал я беседу. — Мы гордимся вами и вашими воинами.
—  Спасибо. Действительно, мы говорили на эту тему... Но тогда было много неясного, — уклончиво ответил президент, прекрасно понимая, на что я намекаю.
Мы обсудили подробно военно-политическую обстановку в стране, детально разобрали возможные варианты развития событий, разложили по полочкам наши поставки. Наджибулла хвалил огнемет «Шмель», реактивные установки «Град», «Ураган» и «Смерч» (все они были на вооружении у наших афганских друзей) и особенно снаряды к ним (точнее — ракеты). «Это во многом нам помогло», — подчеркнул Наджибулла и далее попросил, чтобы поставки особенно этих видов вооружений были бы стабильными.
В последующие дни я, как мы и договаривались с Наджибуллой, встречался с председателем правительства, со многими министрами. В целом это были теплые встречи, хотя уровень откровенности был разный. Если министр обороны Ш. Танай выкладывал все наружу, в том числе, как выглядят отношения между ним и президентом (отношения были крайне плохими), то министр госбезопасности Якуби хоть внешне и был доброжелателен, но ни одного «живого» вопроса не затронул. Однако он всегда был таким. Возможно, в МГБ так и надо действовать.
Шахнаваз Танай говорил, что Наджибулла поставил командирами корпусов и подавляющее большинство командиров дивизий — из числа «парчамистов». Тем самым создал условия, когда они приказ министра обороны выслушивают, но не выполняют (часто перезванивают напрямую Наджибулле и получают на это его одобрение). Было видно, что такое положение долго не продержится. А это фактически снова ставит под вопрос устойчивость власти вообще. Все это было только на руку оппозиции. Что-то над было предпринять. Но что? После снятия Гулябзоя с должности министра внутренних дел Наджибулла просто возненавидел «халькистов» (кстати, Гулябзой, на мой взгляд, был по всем показателям самый лучший после Пактина министр ДРА). Наджибулла прямо заявлял, что «халькисты», как и оппозиция, борются за власть, поэтому они с бандами заодно и в любой момент могут поднять мятеж. Фактически он был прав. Но президент не учитывал других обстоятельств — ведь сам Наджибулла создавал условия для таких проявлений, потому что не только не оказывал должного внимания «халькистам», но и открыто не доверял им.
Утром следующего дня я повстречался с Главнокомандующим ВВС РА генерал-полковником Кадыром и сказал ему, чтобы он готовил маленький самолет (АН-24). Мы вместе полетим, но куда — будет известно позже. А сам
отправился к Наджибулле и объявил ему, что хочу слетать в Кандагар к генералу Улюми. Вначале Наджибулла удивился, а потом, поняв глубокий смысл этой поездки, быстро согласился:
— Да, это было бы очень важно. Но надо предусмотреть все меры предосторожности. Я позвоню Улюми.
—  Думаю, что пока этого делать не надо. Что касается мер предосторожности, то если вы не возражаете, со мной полетит генерал Кадыр.
—  Обязательно пускай летит. Вы когда намерены направиться?
Ответил ему, что буквально сейчас — самолет и генерал готовы. Со мной будет небольшая группа офицеров, в том числе полковник Ляховский.
Через несколько минут мы были на аэродроме. Самолет и генерал Кадыр уже нас ждали. Я спросил: «После взлета мы можем лететь в любом направлении?» Получив утвердительный ответ, я дал команду на взлет. Минут через двадцать Кадыр мне говорит, что через пять минут надо становиться на маршрут. Я ответил: «Кандагар!» Генерал пошел ставить задачи: командиру и экипажу — о маршруте полета и аэродроме посадки; диспетчерской наземной службе — о подготовке аэродрома Кандагар к приему самолета, а также о подготовке транспорта (двух легковых машин) якобы для него (Кадыра) и его офицеров, а также поставил задачу об информировании генерал-губернатора Улюми о том, что Кадыр летит к нему. Все было организовано.
Два часа я смотрел в иллюминатор на знакомый мне ландшафт и редкие населенные пункты. Как всегда, Кандагар нас встретил жарким сухим воздухом и смуглыми улыбающимися лицами. Полковник, посланный Улюми «встречать генерала Кадыра», переключился на нас, а Кадыр остался на аэродроме, чтобы время, которое я буду в городе, посвятить разбирательству всех проблем его авиационного гарнизона.
Приблизительно на полпути в город мы почему-то свернули с асфальтированной магистрали и километров семь — десять, где-то в районе ткацких фабрик, ехали по грунтовой дороге. Я поинтересовался у полковника, чем это вызвано. Оказывается, одна мятежная банда перехватила сразу за перевалом участок дороги, поэтому приходится ездить на аэродром в объезд. Сказал также, что генерал-губернатор выступал перед народом в городе и заявил, что он не намерен губить жизни людей и развертывать боевые действия против шакалов, которые совершают преступление перед Аллахом.
Город выглядел очень людно. Мы проехали мимо базара — там набито битком. На центральной площади, перед дворцом губернатора, тоже полно нарядно одетых и разгуливающих людей. Был праздник.
Генерал Улюми встретил нас как родной брат. Большой, раздобревший, даже величественный. Мы отлично знали друг друга, и поэтому он мне в основном рассказывал все так, как было в действительности. Разговор был долгий, но добрый. Затем мы прошлись немного по городу. Я напомнил Улюми, что наши солдаты оставили горожанам как память асфальтированный центр Кандагара. Сожалел, что асфальтовый завод, который мы построили на окраине города, не функционирует. Но Улюми заверил, что всех специалистов-афганцев он сохранил и что намерен и дальше продолжать эту работу, как только позволит обстановка.
Я понял Улюми, что фактически по всем вопросам он должен надеяться только на свои силы, свои запасы и свои возможности. Кабул совершенно не способен ему как-то помочь. Исходя из этого, он сделал всё, чтобы объединить все имеющиеся силы. И это удалось (за исключением двух-трех банд), что позволило отразить натиск вооруженных отрядов, которые пришли из Кветы (Пакистан). «Мы их не только разбили, — горячился Улюми,— но и предупредили, чтобы они не пытались совать свой нос в Кандагар. Вот уже два месяца спокойно». Затем он еще раз
поблагодарил за то, что советская авиация в условиях, когда войска 40-й армии уже покинули Кандагар, доставила очень большие запасы боеприпасов и другого военного имущества, что сыграло решающую роль в боях.
Во второй половине дня мы расстались. На прощание на память обменялись часами. Улюми вызвался сопровождать нас до аэродрома, но я сказал, что будет лучше, если он останется на своем боевом посту и отсюда нам обеспечит благополучный вылет. Так и поступили. На аэродром мы прибыли впритирку — генерал Кадыр просил нас не задерживаться, чтобы засветло вернуться в Кабул, так как у них плохо работает система обеспечения ночной посадки.
Две пожарные машины обливали холодной водой наш самолет уже двадцать минут, а он все парил. Обливались в основном двигатели, чтобы остыли. Запуск прошел с первой попытки, и через несколько минут мы были в воздухе. На следующий день я сделал итоговый визит Наджибулле. Договорились по всем основным вопросам и распрощались. В тот же день к вечеру я уже был в Москве. В дороге составил донесение министру обороны по результатам поездки, а с утра следующего дня доложил лично по всем проблемам Афганистана.
Больше мне не довелось бывать в этой стране — захлестнули свои заботы, в том числе тяжелые вспышки проявления экстремизма и сепаратизма в различных регионах нашего Союза, особенно на Кавказе, в Средней Азии, Прибалтике. Занимался одновременно и выводом наших войск из стран Восточной Европы и из Монголии.
На этом повествование об Афганистане можно было бы и закончить, но хочу предупредить читателя, что о трагической судьбе этой страны и его народа мы еще вспомним, когда окажемся в Осло на конференции, которую организовал в 1995 году институт имени Нобеля, а также в последней книге «Неповторимое», когда речь будет идти о событиях 11 сентября 2001 года в США.
Наконец, для показа, как складываются судьбы отдельных людей, опишу один удивительный факт.
Офицеры, которые долгое время работали со мной в Афганистане, фактически остались со мной и в дальнейшем. Вернувшись из последней поездки в РА, я в середине мая отправился в Харьков, где на Чугуевском учебном центре должно было проводиться испытание новой активной системы защиты танка от всех видов бронебойных снарядов. Поехала со мной и группа офицеров, с которой я привык работать, да плюс генерал-полковник Павел Иванович Баженов — заместитель Главнокомандующего Сухопутными войсками по вооружению.
На месте испытаний ученые и промышленники ориентировали нас о порядке проведения опыта. В натуре он выглядел так. На боевом поле, на расстоянии 600—700 мет-роЁ от огневого рубежа (где мы стояли), фронтом на огневой рубеж был установлен танк Т-80 с новой опытной активной защитой. В ста метрах (!) от него фронтом на танк поставлено 100-мм противотанковое орудие (самое мощное в этой области), которое было нацелено нанести удар (выстрел) бронебойным снарядом под основание башни танка — самое «узкое» место. Оператор-испытатель, находившийся в блиндаже с мощной защитой неподалеку от орудия, готов был по команде генерального конструктора с огневого рубежа привести в действие противотанковое орудие, т. е. произвести выстрел по танку.
Мы пошли в поле, осмотрели объекты, еще раз получили полную консультацию, как все будет происходить на месте, и, вернувшись на огневой рубеж, заняли свои места для наблюдения «поединка». Поскольку нам сказали, что наблюдать сие событие можно просто стоя у кирпичного здания вышки, никто и не подумал о какой-либо опасности, а, следовательно, и о защите. Снаряд орудия должен лететь вперед, а не назад, т. е. в танк и далее в поле. Шайбы, которые выстреливаются навстречу снаряду с целью его сбития, должны локально решить все вопросы в «зоне танка». То есть все будто предусмотрено.
И вот дается команда на открытие огня. Выстрел противотанкового орудия и ответновстречный выброс шайб защиты произошли фактически одновременно (как потом объяснили, разница была в сотых долях секунды). Все наблюдающие стояли слева от вышки, если можно так выразиться, углом вперед: впереди стоял я, справа от меня и несколько сзади — генерал Баженов, слева от меня на уровне Баженова — полковник Ляховский. Далее размещались все остальные. Вдруг все услышали щипяще-свистящий звук, затем удар о стену здания вышки, а вслед за этим падает вначале Баженов, за ним — Ляховский.
Оказывается, одна шайба с мощной силой долетела до нашего рубежа, в метре от земли ударилась о стену вышки, рикошетом изменив свое движение, разбила ногу Баженову, но, к счастью, не затронув кость и пролетев у меня за спиной, полностью разворотила бедро Ляховскому. Все бросились оказывать помощь пострадавшим. Хорошо, что здесь были врачи и машины «скорой помощи». Баженова кое-как подняли и отвели к месту, где оказывалась неотложная помощь. Хуже было с Ляховским. Рана была тяжелейшая, он был в шоке и совершенно не мог двигаться. Ему врачи сделали прямо на месте все необходимое, бережно положили на носилки, а затем в машину «скорой помощи» и увезли в госпиталь, в Харьков.
Испытание хоть и прошло нормально (защита танка сработала эффективно — снаряд был сбит), но было скомкано этим тяжелым происшествием. Рассматривая «шайбу»-убийцу, я невольно удивлялся, как складываются судьбы людей от одного мгновения. По размерам эта «шайба» действительно напоминала шайбу для хоккея, но сама была стальным монолитным изделием и «чиркнуть» могла не одного. Плохо, что была разбита нога у Александра Антоновича Ляховского. Все-таки прошел Афганистан, в каких только переплетах не был и вместе со мной и по моему заданию, но остался жив, хотя и переболел разными болезнями. И вдруг после войны такое ранение! Это удар в ногу, а представьте себе, если бы шайба угодила кому-нибудь в туловище или в голову?! На войне не погиб, но и после войны погибнуть можно.
На второй день после посещения Харьковского машиностроительного завода имени В. А. Малышева я уехал в госпиталь. А мысли о происшествии все не оставляли меня. Конечно, организаторы проявили беспечность, и в итоге — пострадавшие. Но хорошо, что только пострадавшие. А ведь сколько у нас уже погибло и погибает, в том числе в межнациональных конфликтах?! Взять только Сумгаит, Баку, Карабах, Тбилиси, Приднестровье, Фергану, Вильнюс — и все это дело рук экстремистов, бандитов, провокаторов. Уже в то время там были сотни погибших. А позже Чечня... уже тысячи.
К этому тревожному времени мы уже подходили как раз тогда, когда можно было с полным основанием сказать, что с афганской эпопеей отныне уже покончено. Но для Советского Союза, для России, и то относительно, а не для афганского народа.

Михаил Ножкин:
Открытое письмо всем нашим ребятам в Афганистане — 1983 г.
Друзья! Вам довелось в великий час
Из тьмы тащить Афганистан проклятый.
Мы с вами, всей душою среди вас,
Родные наши русские ребята!

Мы помним вас, и днём и ночью ждём,
О подвигах геройских ваших знаем,
О вас всё время разговор ведём, —
И молится за вас Страна Родная!..

Вам горькую из самых горьких чаш
Досталось пить вдали, во тьме кромешной...
Спасибо за солдатский подвиг ваш,
Спасибо всем и каждому, конечно.

Афганистан свирепым барсом лёг,
Коварную до неба выгнул спину.
Здесь спрос с любого по-солдатски строг,
Здесь впору только истинным мужчинам!

Предательство за каждым за углом,
В глаза — друзья, а в спину — из обреза...
Эх, сколько ж наших добрых душ легло,
Эх, сколько светлых судеб враг подрезал!..

Жестокие до жути басмачи,
Охочие на зверства вековые,
Как скорпионы, ползают в ночи,
Головорезы, ящеры живые.

Тупая дерзость вечной темноты,
Кровавая, безжалостная свора,
Как змеи, в камни прячутся, в кусты,
Собою оскверняют даже горы.

А горы несказанно хороши,
Пронзают первозданным разворотом,
Горят алмазно россыпи вершин, —
Вот только смерть за каждым поворотом.

Не выдержишь — и нет тебя навек,
И множатся земли родимой беды...
Но ты же наш, советский человек,
В тебе же сила прадедов и дедов!

Плотнее штык к штыку, к плечу — плечо,
В единстве наша сила вековая.
Нам вместе всё на свете нипочём,
Вперёд, врагу пощады не давая!

За вами и Москва, и Ленинград,
Сибирь, Урал, Рязань, и Минск, и Киев,
Орёл и Курск, и Брест и Сталинград, —
За вами вся великая Россия!

Враги нас в эту бойню вовлекли...
Да если бы не общая граница, —
Туда б за миллиарды не пошли,
Чтоб им гашишем ихним подавиться!

С врагом коварным будьте похитрей,
И зря себя в атаки не гоняйте.
Чуть что не так — огонь из батарей, —
О технике почаще вспоминайте!..

Без вас нам, прямо скажем, нелегко,
В народе разговорчики ведутся, —
Мол, нету настоящих мужиков, —
Так что, невесты ждут вас, не дождутся!

Скорее добивайте эту мразь,
Скорее возвращайтесь, Бога ради,
Затопим бани, смоем эту грязь,
И за столы за свадебные сядем!

Чтоб отвести от Родины беду, —
Вы нынче там, пути другого нету
И пусть Планета мелет ерунду,
Плевать нам, извините, на Планету...

У нас друзей на белом свете нет,
А если есть, то очень-очень мало...
Зато врагов заклятых — полон свет,
И нам считаться с ними не пристало!

Нам главное — Отчизну сохранить
В спокойствии, во здравии и в силе,
Да честь её вовек не уронить,
Да приумножить славушку России!

Конечно, жаль, что вы от нас вдали, —
Отчизны нашей славные солдаты.
Привет вам, и поклон вам до земли!
Себя бы вы побольше берегли,
Родные наши русские ребята!..
1983 г.

Стихи и музыка М. Ножкина
ВЕРНУЛИСЬ!
Вернулись из пекла, из ада,
Неужто война позади,
Неужто нам больше не надо
В обнимку с оружьем ходить?
Не надо уже опасаться
Ни неба, ни гор, ни земли,
Не надо, не надо в атаки бросаться,
И гибнуть от дома вдали.

Вернулись, вернулись солдаты
В родную свою сторону,
Вовек не забыть нам, ребята,
Афганскую эту войну,
Проклятую эту войну.

Да разве забудешь такое,
Да разве такое поймешь?
Мы к людям с открытой душою,
А в спину то пуля, то нож.
Жестокие, злые душманы,
Кровавая, вечная тьма,
И ноют, и ноют афганские раны,
И сводят порою с ума.

Мы дома, мы дома, мы дома!
И свадьбы звенят по стране,
Но как тяжело, тяжело нам
Без тех, кто погиб на войне.
Кто первым рванулся из строя,
Кто грудью успел нас прикрыть.
Должны мы за них, за друзей, за героев,
Достроить, допеть, долюбить.

Мы сдали афганский экзамен,
Не все, но вернулись назад,
Теперь уж другими глазами,
Мы времени смотрим в глаза.
Не можем мириться с двуличьем,
С бездельем, с пустой суетой,
С начальственным барским привычным величьем,
С враньём, с воровством, с нищетой.

Нас окриком не запугаешь,
Нам пальчиком не погрозишь,
Мы знаем, Отчизна родная,
На нас ты с надеждой глядишь.
Бери же всё наше богатство,
Тебе отдаем всё, что есть, —
В суровых боях закалённое братство,
В огне опалённую честь.

А ночью нам снятся атаки,
Мы ночью опять на войне,
Опять в вертолётах и танках,
И пули стучат по броне.
И горы зовут в поднебесье,
И пропасти бездной манят,
И наши афганские, горькие песни
Струной колыбельной звенят.

Вернулись, вернулись солдаты
В родную свою сторону,
Вовек не забыть нам, ребята,
Проклятую эту войну,
Кровавую эту войну,
Афганскую эту войну.
Февраль 1989 г.

Материал об Афганистане подготовила Галина Седых