Виктор Пронин: «В любой компании есть свой дурак»

Виктор ПРОНИНЧеловеку свойственно всеми силами выталкивать из себя знания, которые нарушают его понимание жизни, людей, событий. И оставляет он в себе, отстаивает только те знания, которые вписываются в него, поддерживают его в иллюзиях и заблуждениях и, тем самым, позволяют быть искренним. Вот цель — быть искренне правым даже в своем невежестве. Уважаю людей, у которых дешевые шариковые ручки и простенькие часики! Терпеть не могу тех, у кого фальшивые роллексы, а еще больше не люблю тех, у которых роллексы настоящие!
— Для настоящей жизни не нужны роллексы! Ни фальшивые, ни, тем более, настоящие. Золотым пером не написано ни одного стоящего стихотворения! Когда у Евтушенко появилось золотое перо, это заметила вся страна — кончились стихи!

«Любовь на фоне жены» — название.

Месть опустошает. Не потому, что на нее уходят последние силы, время, деньги, а потому что в душе гаснет священный огонь неотмщенности.

А ведь подонок не сознает своей сущности. Совершая самую низкую подлость, он руководствуется высокими понятиями справедливости и возмездия.

Куксов:
— Даже самый плохонький гонорар делает меня моложе, красивее, талантливее! И по этим признакам о моем гонораре догадываются друзья и подруги! Иначе как объяснить то, что все вы собрались сегодня в Нижнем буфете?!

— Юра, скажи — чем Нижний буфет отличается от нижнего белья?
— Ха! И то, и другое постоянно нуждается в моющих средствах!

—   Хлеб не приедается, — задумчиво промолвил как-то Куксов. — Как и водка, — добавил он, помолчав. И, выпив рюмку, шумно вдохнул запах черной корочки, которая всегда была при нем.

Ненависть, как и любовь, может возникнуть без какой-либо причины, довести человека до безумства и исчезнуть, оставив человека в глубоком недоумении и с пустыми карманами.

Целомудрие — есть ли понятие более бесстыдное и похотливое?

Ненависть должна разродиться местью, иначе она сожрет тебя изнутри, как раковая опухоль.

Наши цели в жизни часто определяют обновки соседей.

Религия может объединять народы, но она разъединяет расы и материки.

Да, от любви до ненависти один шаг. Потому что только любимый человек может заставить тебя страдать по-настоящему. А поскольку чаще всего он это делает сознательно, то до ненависти к нему действительно совсем недалеко.

Тяжкие муки школьного отличника, наблюдающего за жизненными успехами двоечника.

В обиде самые невинные слова обретают вдруг несвойственную им силу и нездоровую, злую убедительность.

С годами мы меняемся, многое и многих забываем, и только прошлые обиды не позволяют нам забыть давних своих, лучших, самых близких друзей.

Если бы мы не прощали ближних, то жили бы гораздо меньше.

А что больнее — любовь без взаимности или ненависть безответная?

А где была Наталья, когда умирал Пушкин?

Главное достоинство воспитанности и образованности, если они, конечно, есть — их неприметность.

Куксов:
— Истинное творчество, дерзость мысли, смелость решений и безудержный полет фантазии начинаются, когда кончаются деньги, и ты стоишь перед вопросом – у кого занять?

Куксов:
Может быть, она меня и любит, но мечтает не обо мне.

Куксов:
—   Только редактируя чужие стихи, я в полной мере понимаю безмерную силу своего таланта!
— Никак не могу понять, — в гневе вскричал однажды Куксов, — водку не пьет, а стихи, гад, пишет! О чем он может писать?! Зачем?! Для кого?!
— Юра... Я свое уж выпил, — тихим голосом ответил ему начинающий поэт. — Давно уже, Юра...
А, — примирительно протянул классик. — Тогда ладно... Пиши.

Куксов, принимая угощение от начинающего поэта:
Я, конечно, плохо о тебе думаю, но тебя должно утешать то, что мне стыдно в этом признаваться.

А мне нравится сухой закон, — проникновенно признался как-то Куксов, подперев кулачком нечесаную свою бороду. И добавил: — По утрам. Часов этак... До десяти, не позже. А после десяти я начинаю понимать многие недостатки, упущения, а то и прямые недоработки этого закона. Скажу больше — после десяти предо мною открывается его зловредная, губительная для человечества сущность.

За последние семьдесят лет я так привык к солнечному свету, морскому побережью, грохоту железнодорожных составов, к звездам, людям и ветрам, что даже представить себе не могу, как буду обходиться без всего этого — там...

Щедро одаривая то одного, то другого своих собутыльников словом «гений», он явно хотел затесаться в их высокую компанию и с нетерпением ждал, когда и его кто-нибудь оценит так же. Он не знал, бедолага, что двух гениев за одним столом быть не может даже в великодушной обстановке Нижнего буфета.

Не надо бы нам этих слов — гений, гениальность... Это другое, это не о нас, это уже не совсем даже о людях. Гении открывают новые миры, распахивают прежде запертые ворота, а мы в эти ворота входим шумной, бестолковой толпой, прекрасно там себя чувствуем, а то и попросту гадим.

Между прочим — Эйнштейн-то теорию относительности украл, не в его светлую голову пришла эта мысль. И Ньютон украл закон тяготения, и у кого — у пацана неполных двадцати лет. Англичане прекрасно знают эти забавные истории с Шекспиром, с Ньютоном, но решили оставить в своей истории эти великие имена... Пусть, дескать, остаются, им-то уже все равно.

Ссора, даже мелкая, отрезвляет, освежает взгляд. И на самого себя тоже.

В любой компании есть свой дуракВ любой компании есть свой дурак, хотя в другом месте, среди других людей, он может быть светилом, но там уже другой дурак, который светилом служит здесь, у нас, в Нижнем опять же буфете.

Куксов:
— Мы все могли бы прослыть философами, мыслителями, поэтами — если бы не ленились записывать свои пьяные бредни.

— Есть женщины, которые прекрасно умеют делать из вас деньги. Особенно хорошо это у них получается, когда у вас нет в кармане ни копейки. Как им это удается, в каких таких складках нашего тела или наших штанов они всегда могут нащупать тысячную купюру — загадка природы.

Она уже хотела сказать «да!», но чуть замешкалась, а он, воспользовавшись ее заминкой, успел произнести — «жаль!». И с лукавой беспомощностью развел руки в стороны — дескать, тут уж ничего не поделаешь.

—   А все-таки деньги начинаются с тысячи рублей, — произнес как-то Куксов после долгого тягостного молчания.
— А до тысячи? — спросил я.
Деньги до тысячи исчезают из карманов сами по себе, без какого бы то ни было участия с моей стороны. Не оставляя следов! Не оставляя ничего на память! Хоть бы записочку какую поганенькую оставили, дескать, отлучились ненадолго! Уходят тихо, молча, крадучись, как ночная девушка, которая получила плату вперед.

— Твоя жена много тратит на наряды? — спросил я как-то у Куксова.
Времени? Много. Знаешь... Штопка, перелицовка, покраска... Не всегда в театр успевает, — горько усмехнулся классик. — На «Лебединое озеро», блин!

Анекдот. Приходит дочка домой в три ночи вся в слезах.
— Что с тобой, доченька? — забеспокоился отец.
— Ой, у меня, кажется, будет ребенок.
Дочка, а ты не торопись переживать-то... Может, он и не твой!

Человечество делится на две категории — одни играют, а другие фигуры расставляют.

Женщина так прекрасна, когда со слезами на глазах говорит о своей любви к тебе, что совершенно невозможно отказать ей в искренности. В эту минуту.

Все зависит от техники исполнения, — делился наболевшим Куксов со студентами литературного института. — В написании стихов, в ухаживании за женщиной, даже пробку из бутылки надо выдернуть убедительно и достойно! — Куксов помолчал некоторое время в смущенном раздумье и добавил: — Впрочем, пробки свинчиваются.

Какую самую дорогую водку ты пил? — спросил я как-то у Куксова в трепетную минуту после первой рюмки.

—   Это была не водка, Витя, — печально проговорил классик. — Это был самогон. Я тогда машину слегка повредил... Не свою, правда, но новую... Обмывали машину... На ней еще номеров не было. Хотел показать ребятам приемы экстремального вождения.
— Все выжили?
— Посмотри на меня... Разве я выжил?
— Ну... Местами.
Вот и машина местами... Заднее сидение почти не пострадало, правое колесо, бампер можно было еще восстановить... Вот, пожалуй, и все. Может быть, по пятьдесят? Добрая ей память.

Она так ко мне добра, так великодушна... Когда свободна. Но это бывает не часто. Даже во время самого искреннего объятия за моей спиной смотрит на свои часики — однажды в зеркале увидел. Но у нее есть и достоинства. Она, к примеру, еще ни разу не сбилась, называя меня по имени. Хотя... Она не называет меня по имени. Видимо, чтобы не ошибиться.

Сладость прощания.

Куксов о юной поэтессе:
Какая бы восхитительная распутница получилась из этой скромницы будь у нее мордочка поприятней. А так... Другая судьба. И что самое печальное — стихи другие. Настоящие стихи пишут оторвы, а скромницы продолжают выполнять школьные задания.

Из подслушанного.
— Юра, ты знаком с Прутковым?
Не очень... Водку с ним не пил. Но ведь нельзя же объять необъятное! — воскликнул классик.

—   Юра ты часто лжешь женщинам? — спросил я как-то классика.
— Женщинам не нужна правда! Ни о чем и ни о ком! Ни о моем кармане пустом или полном, ни о моих мечтах о ком бы то ни было, ни о том, сколько я выпил, с кем и за кого! Правда их раздражает! — Поэт немного подумал и добавил: — Как, впрочем, и ложь.
— Что же им нужно?
Благозвучие! Только благозвучие!

Настоящая ложь — это ложь из корысти или подлости. Все остальное — невинные шалости игривого ума.

—   Юра, признайся, как выглядит девушка твоей мечты?
—   Ну-у-у... — и щечки классика в глубине клочковатой бороды предательски заалели. — Во-первых, она уже того... Не совсем девушка. Ей чуть за сорок. Но у нее в изобилии есть все, о чем я могу только мечтать!
— Взглянуть бы! — простонал я.
Оглянись! Вон она, за стойкой... Раей зовут. Посмотри, какая витрина у нее за спиной! Все, что твоей душе угодно! — безутешно вздохнул поэт.

— Юра, ты когда-нибудь был пьяным? — спросил я, дождавшись, когда классик проснется.
Никогда! — твердым и трезвым голосом ответил Куксов. — Дело в том, что каждый раз минут за пять до того, как опьянеть, я засыпаю. А просыпаюсь уже трезвым, в ясном уме и твердой памяти.

Непрочитанные книги всегда кажутся в чем-то выше прочитанных. А дареные книги вызывают в душе почти неуловимую нотку сомнений — в своем Отечестве пророков не бывает. Стоит с писателем выпить по рюмке водки, и он уже не кажется непревзойденным.

Хороший, доброжелательный читатель всегда найдет в моих книгах то, о чем я и не думал. Как, впрочем, и завистливый, недоброжелательный.

Зачем куда-то идти к Богу — ведь он вездесущ! Тысячи лет назад люди поняли главное в Боге — вездесущность. Поняли, что Бог не может быть существом, поскольку никакое существо не может обладать этим свойством — одновременно быть везде. Они поняли, что Бог — это нравственный закон природы. Поняли, что искренняя, страстная молитва может вызвать отклик, и некие вызванные тобою же силы могут прийти на помощь и помогут. Сама природа приходит на помощь, потому что человек — часть ее. И задача древних гениев, осознавших это, состояла в том, чтобы донести свое прозрение до людей в близких и понятных им образах, символах, словах.
Что они и сделали.
Так возникла религия с ритуалами, службами, ограничениями.

Видимо, знали древние простой и надежный способ обращения к Богу, способ общения с Богом. Но эти знания исчезли, осталась только молитва. И если она искренняя, до исступления, до потери сознания, тогда Бог откликается. И может прийти на помощь. Или, точнее говоря, позволить человеку вызвать спасительные силы в себе самом.