Виктор Пронин: “Бог простодушен и доверчив...”

Виктор ПРОНИН— Куксов, ты часто смотришься в зеркало?
— Только когда выпиваю. Пить в одиночку — верный путь к алкоголизму. А мне надо еще избранное подготовить. В трех томах, между прочим. Некоторые стихи не могу читать без слез. Пока первый том подготовил — изрыдался.
— Перед зеркалом?
— Под одеялом! — резко ответил классик.
— Там же темно!?
— Значит, так, — Куксов помолчал. — Еще один непристойный вопрос я, конечно, выдержу. — Но тебе придется сходить к стойке бара.

—   Юра, у тебя много зубов осталось? — как-то спросил я у поэта.
—   Можно посчитать по пальцам одной руки! — расхохотался классик. — Заметь, это с учетом того, что двух пальцев у меня не хватает.

— Юра, тебя любили женщины?
— Женщины? Это существа, которые в юбках ходят? Я их любил.
— А они?
— Не возражали.

— Юра, ты сегодня молодо выглядишь!
— А я и есть молодой. Морда вот только подкачала, потрепанная она какая-то последнее время. Но это от частого употребления.
— Употребления... Чего?
— Морды. Я же ее повсюду с собой таскаю. Как старый, пустой кошелек. Поэтому ко мне и отношение, как к старому, пустому кошельку.

Никогда не извиняйся! Извинениями ты только усугубляешь свою вину. Сделай вид, что никакой твоей вины не было. И твой обиженный решит, что ты просто не заметил собственной оплошности, а потому и упрекать тебя не в чем.

— Юра, тебе жена изменяла?
— Никогда! Ей было некогда. Вот уже лет сорок она пытается не МНЕ изменить, а МЕНЯ изменить. И результатами, как видишь, похвастаться не может.

Куксов о новом человеке в Нижнем буфете:
— На первый взгляд — полный подонок. Присмотрелся — круглый дурак. Причем, даже доброжелательный. И я понял — по результатам деятельности подонок и дурак неразличимы.

Ничто не доставляет столько досадных хлопот, как неожиданно исполнившаяся мечта. К примеру, вернулась когда-то бросившая тебя женщина, по которой ты подыхал несколько лет. Но она помнит тебя, как подыхающего по ней, и хочет снова видеть тебя подыхающего. А ты давно уже подыхаешь по другой.
А одна моя знакомая очень мечтала завести на даче верблюда. Эта ее мечта красиво звучала в хмельной компании. И однажды она получила верблюда. Он начал с того, что выжрал на даче всю зелень до последнего листочка. А сколько гадил! Дальше рассказывать?

Точное слово на своем месте — что может быть прекраснее!

И не смогла со мной общаться легко и доверчиво, поскольку я гораздо реже, чем она, бывал в церкви, причащался и исповедовался вообще от случая к случаю, более того — позволял себе шуточки по поводу некоторых церковных ритуалов.
— А знаешь, — сказал я ей как-то, — а ведь у меня более трепетное отношение к Богу, чем у тебя... Ты ведь не приемлешь его воли, сомневаешься в его разумности, противишься ему...
—   Как?! — вскричала она в ужасе. — Что ты несешь?!
—   Бог сделал меня таким, как говорится, по образу и подобию... Почему ты не уважаешь его волю? Почему решила, что ты умнее, проницательнее, нежели Всевышний? Ты хочешь поправить его, открыть ему глаза на меня? Смирись. Таким меня создал Бог. Тебя он создал иной. Я тебе не нравлюсь? Бывает. Но не припутывай в наши с тобой отношения веру, церковь, самого Всевышнего... Все проще — я тебе не нравлюсь. Или нравлюсь, но недостаточно, или есть кто-то еще, кто нравится тебе больше, но не потому что он совершеннее меня, любит тебя больше, чем я... Сильнее любить, чем люблю тебя я просто невозможно. Просто кому-то нравится голубой цвет, кому-то розовый... Доверься Богу. За нас с тобой уже все решено и нам остается только следовать указанному пути. В меру своих скромных сил.
— А что, меня ничего не зависит? От моего желания, моих усилий, моей воли?
—   Почему же... Все от тебя зависит... Принимай решение. Только перестань по каждому пустяку дергать Всевышнего своими молитвами. Ты заблуждаешься, когда думаешь, что обращаешься к Богу.
— К кому же я обращаюсь?
— К самой себе. До себя пытаешься докричаться. Хотя... Бог в каждом из нас.

Кто-то постоянно заставляет меня отвечать на его вопросы. Эти вопросы беззвучно возникают во мне, молча я и отвечаю на них. И чувствую, что задающий вопросы удовлетворен моей бесхитростностью. И я начинаю расследование — от кого идут эти вопросы, ведь они касаются моей сути, самых потаенных моих доводов, поводов, объяснений. По характеру, по интересу к некоторым подробностям моей личной жизни я в конце концов установил — это женщина. Молодая женщина. Ее интересует моя интимная жизнь, мои обиды, мое понимание собственных поступков, мое объяснение собственных поступков...
Может быть это И.? Или моя же Совесть? Или несостоявшийся Я, бестолково блуждающий в темных подворотнях моего же подсознания?

Из подслушанного...
Куксов (гневно и даже крикливо): — Если у тебя нет денег на бутылку водки, это не значит, что ты уже поэт!
— А кто же тогда поэт?
—   Поэт — это тот, у кого не просто нет денег на водку, а давно их нет, и никогда не будет!

— Юра, как ты думаешь, какая у тебя репутация?
—   А никакой! Чтобы иметь самую плохонькую, захудалую репутацию нужно постоянно иметь в кармане сто пятьдесят рублей.
— Почему именно сто пятьдесят?
— Столько стоит поллитровка водки среднего качества.
— А чекушка тебя не устраивает?
—   С чекушкой пусть Пронин приходит! А мне надо на стол поставить, того же Пронина угостить...

Виктор ПРОНИН«Наперегонки со смертью». Писатель пишет роман, ежеминутно чувствуя приближение ее, улыбчивой. Иногда она совсем рядом, за спиной, дышит хрипло и смрадно, иногда как бы ненадолго отлучается, опять появляется за спиной, запыхавшись, будто боялась опоздать...
А роман о собственной молодости, которая вдруг вспыхнула в нем переливом чувств, куда более ярких, сильных, счастливых и горестных, нежели это было тогда, пятьдесят лет назад...
И он торопится, время уходит, он опаздывает, а эта — улыбчивая, уже к столу присаживается, в глаза заглядывает, подперев костлявый свой подбородок остатками ладошки...
Но он понял — роман закончит. Ничего она ему не сможет сделать, пока не поставлена последняя точка. И он оттягивает окончание романа, а улыбчивая его понимает, усмехается — никуда ему, бедолаге, не деться...
И, наконец, он ставит точку. Но эта точка должна быть победной. Чем-то он должен ее, улыбчивую, достать. Может быть, вспышка давних страстей дает ему силы, наполняет тело плотью, если раньше он боялся подходить к зеркалу, понимая, зная, видя, что все больше напоминает незваную гостью, то взглянув однажды в зеркало, он видит, или думает, что видит здорового, румяного, полного жизни и любви, каким был лет сорок назад... И доверившись этому своему нездоровому уже, ложному впечатлению, победно ставит точку.
Роман закончен. А сердце не выдерживает.
Улыбчивая поднимается из его кресла, с костяным стуком отряхивает ладошки от бумажной пыли и, оглянувшись на распростертое тело, растворяется в воздухе кабинета. Легким сквозняком выдуло смрадный запах ее дыхания, и остался только запах валерьянки, вытекающей из флакончика, зажатого в мертвой уже руке — писатель не успел им воспользоваться.

А интересная может получиться штучка... Мужик кормит семью, дочерей, их мужей и детей, а с ним никто из них даже не разговаривает. Он, видите ли, пьет водку, его посещают странные личности с нестриженными ногтями, он влюбляется в какую-то оторву с сиплым, пропитым голосом, где-то носится по ночам, возвращается пьяный, но деньги как-то зарабатывает. И выясняется — служит где-то не то вахтером, не то дворником, не то ночным сторожем, строчит рассказы, их охотно печатают его прежние друзья, оказывается, его знают, более того — он знаменит. Наконец, выходит книга, у него берут интервью...
И кто-то из его семейки, случайно взглянув на экран, восклицает изумленно:
— Гляньте, да это же наш придурок!
На экране он прекрасно одет, у него изысканные манеры, и произносит он такие слова, которых отродясь от него никто не слышал, да и понять-то эти слова может далеко не каждый.
Да нет, это не он, решает семейство единогласно. И действительно — приходит уже ночью, в своем зашморганном пиджаке, пьяный, с какой-то бабой, пробирается в свою коморку и там они затихают. Только по неосторожности возле вешалки оставляет какой-то сверток в промасленной газете. Осторожно разворачивают — Боже, да это же та самая книга в глянцевой суперобложке, которую они совсем недавно видели на экране телевизора. И его портрет на обложке — сегодняшний, но улыбка-то, улыбка -молодая, дерзкая, почти влюбленная. (Псевдоним?) Да он ли?! А родинка над левой бровью?! А шрам на подбородке?!

Из подслушанного.
О чем говорят старики? О том, как лучше провести детство. Вроде, смешно, а разговор-то страшный.

Частенько в Немчиновке встречаю Ленина — возле платформы алюминиевые банки из-под пива собирает. А Сталин грузчиком подрабатывает в продуктовом киоске. Трубку курит, как и прежде, но набивает ее табаком из подобранных недокуренных сигарет.

Это не игра слов, это правда святая: ум женщины — в ее глупости, или же в том, что мы самонадеянно называем глупостью. Если, конечно, она не умничает. А вот если начнет умничать — вот тогда ее глупость становится не только очевидной, но и непереносимой.

Это сколько же женщине нужно ума, тонкости мышления, здравости и мужества, чтобы скрыть свою глупость!

Неожиданно поймал себя на странной мысли — оказывается, я постоянно думаю. Как дурак. Дураки тоже напряженно, не переставая, думают о чем-то важном. Потому у них и вид такой умный — с годами вырабатывается умное выражение лица. А умники ничуть не стесняются своей придурковатости, они ею бравируют, а то и гордятся.

Щедрый — это человек, который всегда готов платить за доброе к себе отношение. Даже авансом — за доброе к себе отношение в будущем. Иначе говоря, он просто заранее оплачивает доброту окружающих.

Если постоянно не думать где, кому и сколько прогадал, выгадал, где недополучил, а где переплатил... Какой простор для мыслей открывается! Для чувств! Для любви! Для жизни, в конце концов!

Спрашиваю как-то у Боярского в электричке:
— А правда, что твою черную шляпу прежде Берия носил?
— А как ты догадался? — побледнел артист.
— На некоторых снимках вы с ним в этой шляпе просто неразличимы. Только он на трибуне Мавзолея, а ты вот в этой электричке.

А ведь было — возвращаясь с работы в журнале «Человек и закон», где был первым и единственным очеркистом, я, сойдя с электрички в Одинцово и зайдя в булочную, (не имея в кармане ни копейки), продвигаясь в очереди к кассе, успевал надкусить батон и спешно проглотить непрожеванный кусок. А перед кассиршей разыгрывал комедию — дескать, в другом пиджаке деньги оставил.
— Да ладно, — говорила она, потом занесете. И я счастливый шел домой. Двое детей уже было — Инка и Анка.

Я знаю, на каком языке говорили Адам и Ева. Не на сирийском, как некоторые утверждают, не на халдейском... Они говорили на языке шума ветра, рокота прибоя, на языке птиц, зверей и молний. Не было тогда других звуков. И слов не было.
А по некоторым библейским сведениям у Адама и до Евы была женщина. И звали ее Лилит. Поэтому притча о Еве из адамового ребра теряет всякий смысл. Но Адам-то, Адам! Ишь шалунишка какой!

Звонит женщина...
— Почему я постоянно о тебе думаю?!
— Потому что я до сих пор выясняю с тобой отношения.
— Но мы же не общаемся!
— Поэтому мне легче доказывать себе свою правоту.
— А это тебе нужно?
—   Как и тебе... Иначе почему ты постоянно обо мне думаешь?
Иногда вдруг начинают звонить друзья, подруги, находятся те, о которых десятилетиями ничего не знал, не слышал. Как-то позвонил Иван Прокопов со Шпицбергена...
— Иван, ты же умер?!
— Знаешь, не совсем... Местами, — грустно улыбается Иван с того света.

Когда Дом сгорел, вернее, когда Дом покончил собой самосожжением, я увидел робкого замухрышку в драной, прожженной фуфайке с глазами врубелевского Пана, сидящего на обгорелом бревне. И понял — это Домовой.

У русских серьезное отношение к жизни, к смерти, хотя они всегда готовы говорить о чем угодно, посмеиваясь. Не заблуждайтесь — они просто опасаются показаться слишком уж серьезными, слишком уж значительными. А им в телевизионных постановках постоянно подсовывают роли придурков, хохмы, шуточки, пересмешки, дескать, вся их жизнь — хохма...

Русские внушаемы и доверчивы, поскольку простодушны. И природа простодушна и доверчива. И Бог простодушен и доверчив. А люди — вороватые лакеи в Его доме. Кланяетесь, молитесь, лукавите, приворовываете... Он все видит, но прощает. Не заблуждайтесь — так будет не всегда.